Н. Карпицкий. 30 октября 2022. Украина. Двести сорок девятый день войны

Мой сорок седьмой пост после начала войны. После того как врага отбросили от Славянска, город оживает. Вода есть, обещают наладить подачу газа, но пока дома холодно. На улицах стало больше машин и людей. Канонады не слышно давно, однако, иногда раздаются одиночные взрывы. В позапрошлую ночь была серия из пяти взрывов, в прошлую – из двух. В Украине везде сейчас так. Но сегодня, вроде, тихо было. 

Много занятий, не успеваю еще что-то писать. Занятия веду по интернету из дома. Пришло сообщение, что мой коллега, преподаватель, Михаил Логвиненко, погиб как воин. Один из лучших преподавателей. Помню, как он блестяще сдавал мне философию на кандидатском экзамене. Теперь и у меня в близком кругу знакомых есть погибшие на фронте. Эта война в Украине затронула всех, очень скоро она затронет всех в России, и не останется ни одного человека, у кого в близком кругу родственников и друзей не было бы погибших.

Ситуация сложная. Контрнаступление на Изюм и Лиман было успешным вопреки превосходству России в военном потенциале. Теперь, когда оккупанты насытили фронт мобилизованными, воевать еще тяжелее, и все те аналитики, которые называют сроки и направления очередных успехов – безответственны. Настоящий военный аналитик может оценить сложившуюся ситуацию на данный момент, но не станет предсказывать ход войны. А запрос на прогнозы есть. В результате получаем такую картину. Сидит дома, где-нибудь в Германии, гуманитарий, читает сводки, а потом на основе простой индукции начинает писать прогнозы в фейсбуке, например, если где-то чьи-то войска продвинулись, значит, и дальше будут продвигаться, всех окружая и всё захватывая. И выходит так, что он уже дает оценку не реальной военной ситуации, а гипотетической, которая сложилась только в его голове. Выглядит это примерно так, как если бы любитель взялся комментировать шахматную партию мастеров: «Вот видите, он пешку отыграл, значит очень хорошо играет, и если так пойдет, то и слона отыграет, а потом, глядишь, и до ладьи дело дойдет!»

Суть анализа не в том, чтобы предсказывать, что именно произойдет, а в том, чтобы оценить сложившуюся ситуацию. Критический анализ означает, что мы заново оцениваем соотношение факторов в каждой новой ситуации, не подгоняя их под уже сложившиеся преставления или ожидания. Этим аналитик отличается от пропагандиста, который отвергает даже такую простую индукцию и принимает за истину только то, что соответствует его картине мира. Простая индукция, это когда, например, мы видим успешное наступление украинской армии, и на основании этого делаем вывод, что она и дальше должна также наступать, освобождая город за городом. Но как только ожидания расходятся с реальностью, тут же начинаются обвинения в «зраде» и «договорняках». Принцип соответствия собственной картине мира, это когда, например, кто-то верит, что российская армия непобедима, и потому все ее поражения истолковывает как хитроумные маневры, не сомневаясь, что она даже сейчас продолжает побеждать. И такие люди тоже есть! 

Предсказывать ход течения войны безответственно, так как это зависит от свободы воли и бесчисленных факторов, которые невозможно учесть, однако можно анализировать уже сложившуюся ситуацию, чтобы видеть, какие перспективы она открывает. Соответственно, можно видеть, что уже сейчас у России нет стратегической перспективы победы, а у Украины есть. Ход войны может протекать непредсказуемо, но общую перспективу это уже не изменит. Парадокс, но это действительно так: единственный шанс Путина после вторжения 24 февраля был в том, чтобы быстро проиграть войну. Это позволило бы ему отступить, сохранить власть и подготовиться к новому нападению. Вместо это он начал длительную войну на истощение. Это означает, что после поражения Россия уже никогда не восстановит свою мощь настолько, чтобы угрожать соседям, да и само ее дальнейшее существование под большим вопросом. В том виде, как она сейчас есть, ее точно уже больше не будет.

Военный расклад сейчас такой. Наиболее боеспособные части оккупантов заперты на Херсонском плацдарме. Путин нагоняет туда свежие силы, надеясь переломить ситуацию и перейти в наступление, но сделать это очень трудно, когда весь плацдарм простреливается. С другой стороны, плацдарм превращен в одну сплошную крепость, и в лоб его не взять, и бреши в обороне уже не найти. Благодаря этому оккупантам удалось остановить контрнаступление украинских войск под Херсоном. И вот тут снова парадокс. Тактическая неудача наступления украинских войск на Херсон уже сейчас оборачивается успехом на стратегическом уровне. Быстрое освобождение Херсона освободило бы оккупантов от необходимости держать там лучшие силы, которые они могут перебросить на другие фронты, закрепившись на левом берегу Днепра. Если б не упрямство Путина, они бы так давно сделали, и нам бы тогда пришлось очень туго. Чем больше Путин гонит войск на Херсонский плацдарм, тем сильнее проседает его фронт. Для украинской армии это самая выгодная ситуация, когда все основные силы врага сосредоточены на маленьком пятачке, с которого они не могут развернуться, подставляясь под беспрерывные обстрелы. По сути, это и есть решающий фактор, определивший перелом во всей войне.

Мобилизация позволила сдержать наступление ВСУ, однако лишь временно, потому что пока российскую армию пополняют необученные мобилизованные, украинская армия получает современное оружие. Кончено, Путин может до бесконечности проводить мобилизацию, со временем начнет призывать и женщин, однако каждая новая волна мобилизации будет сталкиваться со все более оснащенной современным оружием армией. Победить таким путем нельзя, но можно оттягивать поражение. По сути, мобилизация – это конвейер смерти. Пока он только отлаживается, но очень скоро его раскрутят на полную мощь. Многие напуганы этой эскалацией, призывают к переговорам и заключению мира, но я думаю, что даже заключение мира не остановит мобилизацию. Впрочем, переговоры с Путиным все равно невозможны, так что это все пустые разговоры. 

Ситуация в мире меняется так, что у России практически не остается шансов на будущее. Поддержка Путина стала коллективным самоубийством. Я просто не представляю, как после всех преступлений, которые уже совершила Россия, возможно сохранение общероссийской национальной идентичности. Впрочем, решать не мне, а следующему поколению, которое будет стыдиться родителей, предававших своих детей. К тому же на днях в Китае окончательно утвердилась монархическая диктатура. Это означает, что очень скоро Китаю потребуется полный контроль над Сибирью и Дальним Востоком. В отличие от некроимперской России Китай располагает колоссальными ресурсами, а за Россию никто не вступится. 

Позволю себе немного пофантазировать. Допустим, Ельцин не назначил бы преемника. Не было бы взрывов домов и к власти пришел бы тогда Примаков, по своему мировоззрению очень близкий товарищу Си. Располагая огромными нефтедолларами, он отстроил бы такую же мощную империю, как и современный Китай. Но, видно, мир не выдержал бы две такие империи, поэтому провидению было угодно, чтобы Путин уничтожил Россию.

Однако Россия все же нашла союзника из своей весовой категории – Иран, который вступил на ее стороне в войну против Украины. На смену архаичным империям, основанным на традиции, в XX веке пришли тоталитарные империи, основанные на идеологии, такие как Третий Рейх и Советский Союз. Нынешний Иран относится к этому, второму, типу империй, которые в XXI веке стали уже архаизмом. Россия же является некроимперией – это третий тип, который возник уже в XXI веке. Это означает, что союз Ирана с Россией полностью дискредитирует идеологию Ирана. Ведь с позиции ислама мировоззрение Путина – это демонизм. Это дает мне основание считать, что в действительности власть в Иране подменила традиционный ислам псевдоисламской идеологией.

Иранцы уже сейчас убивают своими дронами-камикадзе мирных жителей Украины. Это означает, что Иран принимает участие не только в войне против Украины, но и в объявленной Путиным специальной военно-террористической операции против мирных украинцев. Из этого следует, что иранские власти – такие же военные преступники, как российские и белорусские, и потому должны разделить их судьбу. 

Александр Решетник, видеохроника работы волонтера под обстрелами, май-октябрь 2022

Лиман в осаде – май 2022. Александр Решетник

Александр Решетник и Геннадий Лысенко, волонтеры церкви «Добрая весть» под обстрелами вывозят беженцев из осажденного Лимана.

Александр Решетник эвакуирует из с. Богородичное (2 км от Святогорска). Село с 12 по 29 мая 2022

Уничтожение мирного села на Донбассе. Волонтер Александр Решетник под обстрелом оккупантов 24.06.2022

Щурово, которого нет (рядом со Славянском) - съемки с колес, Александр Решетник. 22.10.2022

Летом враг приблизился к нашему городу на 10 км. Сейчас его удалось отбросить. Что нас ждало бы, если российские оккупанты пришли бы в Славянск, демонстрирует съемка с колес села Шурово от волонтера и капеллана Александра Решетника (судя по ясному небу, съемка была вчера, 22.10.2022). Вернее, съемка того, что от села осталось. Это притом что село было в стороне от дороги, по которой наступали. От села до окраин Славянска по прямой километров десять, по дороге чуть больше. Сейчас некроимпериалисты накачались мобилизованными и снова рвутся в нашу сторону. Договориться  с ними невозможно. Им не нужны люди, им нужна только выжженная земля.

Село Долгенькое (Изюмский район) – то, что от него осталось. Документальные кадры от волонтеров

Источник - страница Геннадия Лысенко в фейсбуке (4 декабря 2022)

Енджей Моравецкий. Шуга по-черному. Иди и смотри, Наташа!

Источник: Енджей Моравецкий. Шуга по-черному. Иди и смотри, Наташа!

/ пер.  Анатолия Нехая // Дом польский» № 34. URL: http://www.dompolski-journal.ru/articles/article/684/

Из книги «Шуга» Енжея Моравецкого. Отрывок о нашей поездке в прифронтовую Марьинку в августе 2019 года. Книга издана на польском, а отрывок на русском опубликован в электронном журнале «Дом польский» № 34 в переводе Анатолия Нехая. Двойной перевод – с русского на польский, а потом с польского на русский. Причем оба перевода делали литераторы. Так что тут не наша дословная речь, а художественное изложение, и это интересно. Главное, что смысл тот же самый. В оригинале книги Геннадий Лысенко выступает под псевдонимом Александр Решетник. Дело в том что перед поездкой мы встретились все вместе, Александр Решетник дал интервью Енжею в Славянске, а Геннадий Лысенко повез нас в Марьинку, ну а в книге оба персонажа слились в один. При перепосте отрывка я взял на себя смелость исправить.

Николай Карпицкий

Енджей Моравецкий

Шуга по-черному. Иди и смотри, Наташа!

Заметка 21/2019

Снова апельсиновая ЛТК-ашка. Геннадий Лысенко за рулем. Выезд в зону.

Лысенко: Ни в коем случае не застегивайте пояс. Будет труднее выскочить.

Я: Но с моей стороны нет двери...

Лысенко: Так изготовлено. Машину делали просто не на наш рынок. Если будет нужно, прыгайте вправо вслед за остальными. А когда вылезете, не лазьте по безлюдной местности. И никогда не сходите с дороги. Вокруг много мин.

Заметка 22/2019

Карпицкий: Вот увидите, в Марьинке относительно спокойно. Стреляют только по утрам и вечерам. Их позиции вблизи очень красивые. Висят яблоки, никто их не собирает, можно наесться досыта.

Лысенко: Только что все облажались. Я имею в виду, солдаты. Стресс такой сильный, что иначе нельзя. Вы думаете, что тут сражаются. Как в советских фильмах: что пробираются, катаются по земле, целятся? В реальности немножечко по-другому. Лежишь на земле, не высовываешь головы, поднимаешь автомат и валишь вслепую.

Заметка 23/2019

Бензоколонка на перекрестке. Пьем кофе.

Лысенко: Что касается русских, то разные тут бывают парни. Со многими удалось поговорить. Одного спрашиваю: «Ты откуда?» А он: «Из Тувы» И рассказывает, что получил квартиру в Донецке на четвертом этаже, что есть и туалет, и горячая вода. Даже глаза у него от радости светились. До этого жил в деревянном бараке..

Карпицкий : А вас кто допрашивал, местные?

Лысенко: Нет, Русский, с московским акцентом

Карпицкий: А вежливый был? Вроде они вежливые?

Лысенко: Позволял себе крепкие выражения, но без ругательств.

Карпицкий: Другие говорят, что было как в Версале:  „будьте любезны”, „позвольте”. Отводили на пытки и снова; „будьте любезны”. У ФСБ такие манеры.

Лысенко: Это все такая игра...

Карпицкий: В ФСБ сами не пытают, это не наше ГРУ. И не милиция. На Украине тоже не пытали, оставляли эту работу местным. Пытки -  ниже их достоинства.

Лысенко: Не знаю, я в этом не разбираюсь.

Заметка 24/2019

Украинский блокпост. Геннадий машет рукой солдатам.  Проезжайте! Дальше дорога пуста.

Лысенко: Наш брат знал одного из русских, которых тут бросили. Он был в ГРУ. Дослужился до чина полковника. Приехал на Донбасс, повоевал с пару месяцев, все меньше разговаривал, был печален, только глядел на все на это. И наконец выбросил подчиненных из БТР-а, сел сам за руль и поехал на минное поле. Коллеги утверждают, что у него не было выхода: видел, что тут делается, сражаться ему было не по вкусу, но отступать было некуда. Не только его, но и семью бы уничтожили. Ну и поехал на мины. Наши его добили..

Заметка 25/2019

Марьинка. Протестантский сбор. Темные залы. Окна забиты плитами ДСП. Вода из канистры. В каморке рядом - угощение. У стола пастор Юрий, его жена Света, хозяйка Наташа.

Карпицкий: (из-за стола): Демаркационная линия далеко отсюда?

Наташа: Шестьсот метров.

Карпицкий: Я бы там абрикосы пособирал...

Лысенко: Ну, как сам желаешь. Смотря на кого нарвешься. Но могут отстрелить в любую секунду. Особенно когда как следует  напьются. Или если особенный дурак попадется. Неделю назад обстреляли машину по дороге на Красногоровку..

Карпицкий: А из чего стреляли? Из миномета?

Лысенко: Э, нет, - снайперы. Так стрелять - чистое удовольствие, особенно если кто-то не может ответить. Такое развлечение. Недавно один хозяин поправлял крышу, снайпер с телевизионной вышки прострелил ему обе ноги. Они попадают с пяти километров. Ну, в Наташку нашу тоже попали. Когда это было, Наташа?

Наташа: Два года тому назад, восьмого июня. Едва успела выйти во двор. Забавное приключение. А вот снаряды – это страшно.

Света: Знаете, есть такое русское выражение: «душа ушла в пятки», Пока не начались обстрелы, я  думала, что это такая метафора. Но когда пришли «грады», я физически ощутила свое сердце в пятках. Становится страшно холодно. а кровь в ступнях бьется как сумасшедшая.

Наташа: Я даже шапку тогда надеваю. И свитер.  А звук – как если бы тысячу железных листов разрывали. И ты верещишь тоже.

Но потом иногда человек смеется. Ешьте гречку, ешьте. У нас еще есть немного настоящих итальянских макарон из подарков, первый сорт. И наши баклажаны, неподдельные биопродукты.

Юрий: Хуже всего тут с водой. Глядите, в этой бочке - только техническая, питьевую приходится покупать. Представьте себе, что творилось раньше. Когда купить не удавалось. Не было обозначенной линии фронта, повсюду хаос, никто ничего не понимал. А третьего июня 2015 года пытались Марьинку отбить. Люди вешались, не выдерживали психически. От самого сознания того, что Россия могла на нас напасть.

Света: В глазах у людей уже не было ничего, - пропасть. Присылали сюда психологов, одного за другим. Но нам тут нужен дом, домá нам отдайте, это наилучшая терапия.

Заметка 26/2019

После завтрака иду с пастором в слепой, забитый плитами зал.

Юрий: Уж лучше жить тут, чем там. Мы пытались в Донецке продержаться. Но в городе не стало газа. Электричества тоже. На седьмом этаже без электричества - плохо. Поэтому-то мы и перебрались в село. Но с той стороны было гораздо хуже, чем в Марьинке, тысячи солдат, танки, ракеты, самолеты, все, что можно придумать. Когда становилось спокойнее, мы ходили к реке, молчали, не могли ни о чем разговаривать, настоящий ступор. Наконец, я позвонил сестре, она живет в Петербурге, муж у нее военный. Говорю, что нас как раз обстреливают  «градом».  А с той стороны слышу: «Ты вообще имеешь понятие, что такое “град”?» Теперь уже имею, благодарю. Сестра сама здешняя, но оптика у нее уже совершенно иная, она начинает мне объяснять, что, мол, я не понимаю, что у нас тут на Донбассе происходит. Я ей: «Наташа, а ты сама себя вообще-то слышишь? Ты пытаешься мне объяснить, что тут со мной делают?» «Нет, ты ничего не понимаешь...  У вас  борются с фашистами, они детей распинают. Бандеровцы вышли из подполья». «Здесь нет бандеровцев. Зато за окном я вижу русские войска». «Ты не понимаешь, ничего не понимаешь. я старшая, ты должен меня слушать».

Страшно мы с ней поругались. Так страшно, что порвали все контакты. Я ее заблокировал в социальных сетях и в телефоне. Почувствовал, что я никому не нужен. И что Бог меня покинул.

Заметка 27/2019

Ходим по округе. Жители рассказывают, как солдаты приходят к дому или магазину, делают вид, что готовятся стрелять, вынуждают давать взятки (иногда берут деньгами, чаще - водкой) и отъезжают. Люди дают, что могут, потому что знают, что если бы те выстрелили, то ответка от сепаратистов пришлась бы на их дом.

Кто-то хвастается, что, когда деньги кончились, то собрал вместе с детьми тонну и триста килограммов обломков от снарядов как металлолом. Показывают квартал, обстрелянный украинскими войсками.  Плохо целились, должно было полететь на ту сторону фронта, а попало в жилой дом, жители погибли.

Заметка 28/2019

Снова у протестантов, в зале с окнами, забитыми ДСП. Хозяйка ждет в напряжении.

«Меня зовут Москалевская Наталья. Мне пятьдесят два года. Живу в Марьинке. Вышла замуж. Это было тридцать три года назад. Родила двух сыновей. И две внучки тоже здесь. Вот так я здесь живу.

Я из Белоруссии, теперь уже с Украины. Житомирская область. Когда познакомилась с моим будущим мужем, он забрал меня с родины, и мы поселились на Донбассе. У нас здесь был коттедж и все такое. Но когда я забеременела и носила ребенка уже полгода, мы вернулись в мои родные края. Посетили родственников, и именно в этот день заполыхал Чернобыль.

Мы смеемся над этим с моим сыном до сих пор. Я ему все время говорю: «Ты чернобыльский».

Ой, тот денек я помню. Никто ничего не знал. Выходим на вокзале, такая буря поднялась, такая туча, везде песок, мы не видели друг друга. А потом этот песок к нам прилип. А рядом сидят цыгане и говорят: «Чернобыль бабахнул». Я тогда: «Что такое Чернобыль?» Мы всю жизнь прожили там, прямо с ним по соседству, но не знали - мы не знали, что есть такое. Вот это я и помню.

А еще, как мы катались по реке Припять, став мужем и женой, это было красиво. И еще – как мы сразу же убежали оттуда. Ох, сколько автобусов было, и сколько крика. Точно так же, как теперь на Петра и Павла. когда в нашей Марьинке началась война в четырнадцатом году. Там, в Чернобыле, так же кричали, как кричат теперь здесь. И тоже была куча народу, много военных, визжащих детей, толпы в автобусах, лишь бы до Киева, а дальше - куда угодно. Мы могли поехать на Донбасс. Вот так я и осталась на этом Донбассе, так вот у меня тут родились два сына, а Боженька подарил мне еще, уже во время войны, двоих внучек. Только это и помню Это все.

Этот песок, эта пыль прошла, как ураган. И запаха не было. А мое коричневое пальто пыль уничтожила, его нельзя было постирать потом. А потом пошел дождь, оставив желтые разводы. Дождь был нехороший. В доме моей матери корова позже родила теленка с двумя головами. Я видела это сама. Два теленка, но слившиеся воедино. И вишни выросли большие, как яблоки. Такой дождь и такие вишни были еще долго. Я знаю, потому что поехала туда намного позже, проезд стоил у нас всего одиннадцать рублей.

Но тогда люди не знали. Песок пропал, мы переоделись, поехали к маме. Я пробыла у нее неделю. Глухая деревня, никто не слышал о радиации. Семь дней мне было совсем не страшно. Но когда мы возвращались, то нас пересаживали из автобуса в автобус из-за радиации. Мой брат вывозил людей из самой зоны, мой единокровный брат, он теперь в Царствии Небесном.

Как я могла не бояться Чернобыля, как я ничего не понимала? Так же и на Петра и Павла 12 июля четырнадцатого года в Марьинке. Потом я тоже все видела из окон, я видела огни из окон своей хатки. Но огня не поймешь, пока он не подойдет близко. Потом «грады» подошли к дому, Я была в саду, а мои сыновья говорят: «Мама, летят осколки, давай ляжем на землю». И тогда мне стало очень страшно. Потому что я поняла. А семь дней до этого я ничего не боялась. Так же, как с этим Чернобылем.

Но все закончилось благополучно. У меня два сына, оба здоровы, оба были в армии, один мне даже свою хату отдал, когда моя хатынка сгорела, а сам в Польшу уехал, а другой даже в десантниках был, а сегодня День десантных войск!

И я бы целовала Христа в ноги до слез, так я себе это представляю, я бы целовала и благодарила его за то, что как вышло, потому что сын приехал из Польши полгода назад, утеплил наш дом, поставил новые окна и даже гипс-картонные стены, и я живу теперь как принцесса. И все есть, а свои пробитые Жигули мы продали, и хотя машины у нас нет, зато есть две тонны угля и тепло.

[…]

Я живу здесь, живу шестой год на войне. Видела я раны, видела пожары, видела, как горит моя хатка и все добро в ней. Я видела все. И я не могу понять, как это может быть: что посреди бела дня, при солнечном свете, на глазах у Господа Бога будут убивать людей, и детей будут убивать. У меня убили соседа. Я видела, как солдаты его уносили. Я видела все. Я пережила все, но как-то не могу описать этого словами. Это тяжело.

[…]

Сын предупредил меня. Жена его, моя Танюшка, была тогда в первый раз беременна, носила Машеньку. А мой сын быстро спрятал ее в шахте. И мне сказал: «Мама, ты должна быстро уезжать из Марьинки». И что, - бросить хату? Не брошу. Нет и точка. И я не бросила.

Мой муж был охранником, у него тогда была круглосуточная смена. Я пошла спать одна, было около одиннадцати часов. Внезапно взрывы и снова взрывы, потрясшие хижину, даже кирпичи задрожали. Я подумала, что это на шахте, и вышла, и вдруг: хлоп! и свет погас. А у меня было пятеро маленьких котят, и эти котята бегают и мяукают. — Что вы так мяукаете, малыши? Чуют зло, мерзкое зло мои котята. Я выхожу, гляжу, и: «О, Боже, что это такое?», А у меня была хижина внизу, в долине у реки. Трудно смотреть вверх, издали многого не видно, но я вижу летящие издалека снаряды. Летят к нам, в Марьинку, в Новую Марьинку и на заводы.

Пых! Когда электричество пропало, связи не стало, никуда не попадешь, даже к соседу, живущему в хате еще ниже. В чем дело? Я своих кошек беру на руки, а тут соседи бегут: «Наташа, у нас в Марьинке война началась».

Боже, Как вспомню, так горло сжимается, жгут слезы изнутри. Иконы, две иконы я взяла, вынесла наружу… Обняла свои иконы и котов своих любимых, уселась на лавочке и молилась. как меня мамочка научила. И Бога просила, и Святого Николая, и Ангела Хранителя. Я с ними разговаривала, а соседи вокруг бегали, и машины подъезжали, каждый удирал на чем мог.

А я - нет, и точка, Не брошу хату. Так страшно, так до слез жаль свою хатку. И не бросила ее почти до самого пожара.

Сидела так на своей скамеечке после налета, соседи удирали. Я продолжала сидеть, а потом стало холодно, жутко, и я спряталась в хате. И все понемногу утихло, а потом началось снова. Очень страшные звуки, свист и скрежет, теперь я знаю, как слышны «грады». Знаю, как они слышны и как видны, потому что 2 августа 2014 года снаряд упал возле моей дачи. И на семь дней я потеряла дар речи. Часы показывали половину второго, красивые часы, подарок брата из Беларуси. И в половине второго часы остановились, их вынули из моей руки и повесили дома на гвоздик. Но этого я совсем не помню.

[…]

На Петра и Павла я не помню, заснула ли я наконец. Меня трясло и телепало з стороны в сторону. Я была одна на всей улице, остальные все разбежались. Я тоже могла убежать, потому что у меня был мотоцикл и скутер, но никуда не поехала. А сын не смог прийти, он не мог добраться, хотя это всего лишь километр, но не на чем было.

Наконец он приехал, в два часа ночи. В машине полно народу, а он говорит: «Моя мама будет на переднем сиденье». Я взяла только кошек. Нет, не взяла, сын не разрешил. Я только взяла иконы на руки. Еще сын сказал мне: «Мама, не закрывай двери, открой и окна, а то взрыв все вырвет». Я спрашивала: как же, сынок, оставить хату открытой, но он был военный, знал, что говорит, Я отворила окна, двери, выпустила собаку, только ворота закрыла. И когда вернулась назад в свою хату, в ней все было цело и все было живо. До 2015 года. До осени. Осенью все сгорело. Но солдаты извинились перед моим мужем. Они сказали: «Извини, дедок, это просто так вышло».

Вдруг ее голос понижается, он подает мне знаки, прикрывает диктофон, шепчет:

- Могу ли я рассказывать вам об этом? Ведь это наши солдаты сожгли ее. Не лучше ли помолчать?

И снова громко, Как с алтаря.

:

Перемирие, сентябрь 2015 года. У моей сестры как раз был день рождения. «Наташа, Юра, приезжайте. Война идет уже полтора года, а у меня вы немного вздохнете с облегчением». А я: - нет, ни за что не брошу хату, нет, и точка. Наконец Юра уговорил меня поехать на три дня. Мы снова оставили дом открытым. Просто закрыли калитку, и пес бегал по двору, мог добывать себе еду. А наши ребята, четырнадцатая бригада, стояли рядом с домиком. Побратимам Юра привозил еду и одежду, я сама им готовила консервы, огурцы мариновала. Ну, когда мы уезжали, я им сказала: «Ребята, следите за моей хатой». Они посмеялись, а мы отправились в путь.

Я не могла выдержать целых три дня у сестры.

На обратном пути мне позвонил сын. Я забыла сказать, что за год до этого у меня был микроинсульт. Ничего особенного, просто пальцы на руке усохли и одна половинка стала хуже, да еще веко опустилось. Слава богу, как-то все прошло, к врачу не обращалась, ни уколов, ни таблеток не пила. Только молитва. Снова молитва. И еще раз молитва.

Ну вот, возвращаемся. Когда звонил сын, он не знал, что сказать, боялся, что у меня опять будет инсульт. Позвонил Юре. «Папа, а где твои документы, те, что были у тебя дома?» — Для чего они вам нужны? — Не говори матери, изба сгорела». Юре сразу стало очень плохо, он резко остановил машину и упал на руль. Я выскочила из машины посреди степи, остановила попутки. Водители начали его реанимировать, бить по щекам, наверное, кто-то делал уколы. А потом мы ехали молча.

Когда доехали, все еще горело. Юра схватил меня за руку и заговорил впервые за несколько часов. «Не волнуйся, Наталья, — сказал он, потому что мы еще не были дедушкой и бабушкой. - Не волнуйся, Наталья, раскладушку нам обязательно дадут. И был прав. Но мы не получили их от государства, государство ничего нам не дало. Ни хаты, ни лопаты. Пастор принес эту кровать. Плюс подушка и простыня.

Когда мы приехали на пожарище, было восемь утра. Сын бегал по завалам, милиционеры фотографировали, чтобы все задокументировать. Пожарных не допустили. Машины дважды пытались подъехать и потушить пожар, но солдаты их не пустили. Они все еще смеялись. Я правду говорю, говорю перед Богом, соседка видела, Она до сих пор помнит шуточки этих наших мальчиков. Я хотела бы понять, почему они смеялись.

Наверное, они просто ошиблись. Все поняли неправильно. Дело в том, что наши пацаны перестреливались с территории больницы с пацанами с другой стороны линии. Собственно. так и стреляют до сих пор, ничего не изменилось. Ребята не поняли, откуда идет обстрел, подумали, что стреляют из моего дома. что ДНР зашли в него. Прицелились, и все.

Но потом им стало стыдно, один мальчик заплакал, спрятал свое удостоверение. Другие тоже прятали. Но моему мужу признались, как было дело, как они выпустили десять снарядов в четыре утра, и все сгорело. «Прости, дедок, это просто так получилось».

Мне пятьдесят два года, пенсия две тысячи триста пятьдесят четыре гривны. И где теперь жить?

Когда дом сгорел, мы даже во двор зайти не могли, потому что пацаны заминировали территорию. Мы боролись за этот вход в дом, мы должны были это сделать, ведь на хуторе оставалось четыре тонны угля, а разве мы могли бы пережить зиму без угля? Мы звонили, звонили и соседи, и, наконец, дозвонились до самого Киева. И все получилось! Пришел приказ, и мальчики расчистили наш двор от мин и сказали: «Забирайте этот уголь быстро, но вам не разрешается взять ничего другого. И больше никогда сюда не возвращайтесь». Ни петрушку, ни морковь, ни картошку, ни патиссоны, ни чеснок, ни огурцы заготовить не дали, хотя раньше мы их этими огурцами подкармливали.

Мой муж сказал, что когда война закончится, он их разыщет. «Прости, дедок». Ну, это ничего. Мы немного простили, немного забыли.

А я потеряла дар речи еще перед пожаром. Это было 2 августа, в День десантников. Мы с мужем пообедали, и он мне говорит: «Дай-ка мне эту самодельную чашу нашу, налей сто граммов. Ведь сегодня важный военный праздник. Я ему: «Бери сам, Юра, там фляжечка стоит, наливай сам». Ну, муж налил, выпил, огурчик откусил, и мы сели. А потом он говорит: «Я собираюсь навестить сына». И поехал на мотоцикле на Прокофьева 206 в гости к Коле нашему, поехал в тот дом, где мы сейчас живем, который сын нам отдал после пожара, а сам выехал в широкий свет, в Польшу. Муж уехал к сыну, а я взяла банку и пошла в огород собирать крошечные огурчики. Собираю их так, собираю, вдруг слышу страшный, чудовищный, леденящий душу визг. Снаряд летит и попадает туда, куда направлялся Юра. Я сразу хватаю мобильник, а там нет связи. Пробую во второй и в третий раз, продолжаю набирать номер мужа. Глухо.

А потом еще выстрел, свист и снова скрежет, снаряды летят, осколки летят, Я стою в саду, а вокруг крутятся железяки. Две груши спасли меня, закрыли кое-как, прежде чем я упала на землю. А когда уже упала, поползла по двору домой. И мой муж, должно быть, тоже ползал, прячась в доме своего сына. Однако и там они попали под обстрел, один снаряд попал в ванную, не пощадил окон и дверей, рухнули стены. Муж лежал на кушетке. Ему лучше было бы залезть под машину, которую ремонтировал,. но он пошел домой и вместо этого лег на диван, Бог хотел этого. Ну, Юра, лежа на этом диване, вспомнил про меня и начал кричать: «Наталья осталась дома, Наталья там, где сейчас взрывы». Он кричал, а раньше, ровно месяц назад, на этой же кушетке умер его отец и мой тесть. И муж почувствовал руку отца на своей груди, и услышал голос отца в своих ушах. А его покойный отец, мой тесть, все говорил: «Она жива, она жива, она жива». А когда все замерло, и голос умолк, и рука исчезла, то муж вскочил и побежал ко мне, он даже забыл, что у него есть мотоцикл, и бежал на ногах. Когда пришел ко мне, я уже была нема, не произнесла ни слова. И мои глаза были пусты, глаза как бы исчезли. Юра подумал, не сошла ли я с ума. Он крепко обнял меня и велел сесть на роллер. А я все стояла и показывала на иконы и потом опять на иконы, а он что-то говорил. Я снова: иконы, иконы, иконы. Ну, положил он себе в сумку эти две мои любимые иконы, взял мою жилетку с деньгами, приколотыми булавкой, подвернутыми под нее, отдал мне все это, посадил на роллер и кричитт: «Поезжай вперед!». А куда ехать, неизвестно, я ничего не знала, ничего не понимала. И как мне было понимать, ведь я жила только в Марьинке, была крестьянкой, нигде не была, ничего вокруг не знала. Вот я и помчалась по асфальтовой дороге, мимо кладбища, думаю, скоро будет Михайловка. В Михайловке сигналила, зажигала свет, кричала снова и снова: «Не убивайте, не стреляйте, там дети, там люди, не убивайте, не убивайте!». Я все кричала, кричала, затормозила, еще кричу, смотрю, а передо мной украинские солдаты. Палят огнём из танков, лупят страшно, все мчатся к нашей Марьинке, того и гляди убьют. Не знаю как, но я поехала прямо на танк, встала перед танком. Они перестали стрелять, подбежали трое солдат, один забрал роллер, двое взяли меня под руки. Помню, что мне дали воды, помню, что было что-то пахучее, я была в фартуке, на этот фартук что-то капало и сильно пахло. Мне дали несколько капель, чтобы успокоиться, Руки тряслись, и я кричала: «Там люди, там дети». И один молодой солдатик заплакал и убежал, а другой сказал: «Нам велят стрелять, мы должны». А потом приехала огромная черная машина и вылез огромный дядечка, высокий как дуб, широкие плечи как ворота, темный мундир, украшения на мундире, значки, парадные шнуры, не знаю, как в армии их называют. Дядечка приказал дать мне немного воды и продолжать стрелять.

И стреляли. Они пытались добраться до мальчишек с другой стороны линии, а попадали в нашу Марьинку. А один мальчик продолжал ужасно плакать, говорил, что не будет убивать, пусть его лучше расстреляют. А я ему, что лучше стрелять в поле, стрелять в сторону, в землю, но не в людей. Я ему так и сказала, но он ничего не услышал, потому что я снова потеряла дар речи, все слова уходили вовнутрь

.

Потом мне еще накапали, потом поспала, а потом меня лечили в поликлинике, а через семь дней ко мне вернулась речь. Я заикалась, но могла говорить. Я вернулась в Марьинку и осталась в Марьинке, здесь я и буду. Вот и вся моя история.

Она смотрит в окно.

Я не любительница выходить на улицу. Потому что на улицах слетни и зло. На улице ненависть. Я только сижу во дворе. Сижу себе, и вдруг кто-то говорит: «Наташа, Наташа, беги, там хлеб дают». А тогда с хлебом было сложно, магазины были закрыты, сын только привозил, его пропускали, потому что знали, он привозил для мужа хлеб и сигареты. И кроме как от него, нечего было есть. И от сына тоже не всегда бывало - его пропускали только иногда. А если не пропускали, то он звонил батьке, то есть моему мужу, потому что тот знал, как нужно ходить, чтобы какой-нибудь снайпер его не снял, осторожно залезал на крышу измерял дальность, сын быстро говорил ему, с какой он стороны, что он в полях, в купе деревьев, ближайшей к какой можно подъехать, и там на ветке мешок висит. Это все надо показать людям, мы здесь пытались выжить, рассказать им, о чем я плачу, такие рыдания, что трудно говорить, потому что в нас стреляли, наши же пацаны били по нам, полхаты разнесли танком на Шевченко, остальное бульдозером уничтожили. Как можно было так ошибиться, Как вот так стрелять, Как он целился вот так: сюда, а не туда? Сын тогда сказал, что ему хотелось бы схватить хоть одного солдата, зацепить его крюком и таскать машину по всему селу, по всей Марьинке, показать всем, что они с нами делали, что делали с детьми, рвали на кусочки, на крошечные кусочки, и мой сын видел это. Я говорю: «Сынок, ты должен все простить». А он: «Мамочка, ты меня простишь? Когда-нибудь мы купим тебе новую хижину. Но те дети? Убитых нельзя выкупить». Он продолжает это повторять. Я до сих пор не могу научить его прощать. «Прости все, сынок. Плохо стреляли. Просто полетело не туда, куда надо».

Вышла я однажды на улицу, сильно лаяла собака, выхожу, а красивый мальчик, молодой солдат, тянет за собой автомат и говорит: «Тётенька, не стреляй в нас». Я ему: а стрелять-то чем? Лопатой? Но они думают, что в наших домиках сидят ДНР-овцы. Так оно и есть, такие дела.

А когда был обстрел, то в конце концов в нем окончательно вырвало окна, двери и сломало одну стену. И нужно было продолжать жить. Я не думала, что мы будем жить как люмпены. Грех так говорить, грех перед Богом. Люмпены - это тоже люди. Все мы люди. Я говорю это снова и снова в церкви.

Только вот муж. Он как бы и не человек, так про него говорят, еще с войны говорят, что он не как все, что это человек-воск. Потому что столько было пуль, столько мин, снарядов, хаты горели, а он до сих пор водит машину, помогает другим, имеет полные карманы ключей, потому что ему люди отдавали ключи от своих домов. Когда они убегали, то он и на роллере, и на мотоцикле, то за людьми, то за животными, собак спасает. И так его здесь и прозвали: восковая статуя.

Я все еще сидела в церкви и плакала. Потихоньку. А когда муж помог с ремонтом, мы познакомились поближе с протестантами и они отдали мне ключи, теперь я тут как директор. Я снова настоящая хозяйка. Это мое место. Я убираюсь здесь, готовлю для детей, стираю, делаю все здесь. и даже говорю. Я даже не заикаюсь.

Я здесь с Богом. Как я впервые услышала Слово, то возвращаюсь в избушку и говорю: «Дедусь, ты знаешь, как там красиво рассказывают сказки? Я принесу Библию, ты можешь почитать ее. И он начал читать, И я тоже начала читать. И стало интересно, и все интереснее, и, наконец, я говорю дедушке: «Смотри, сколько мы нагрешили. Ужасно много». Потому что в 2014 году я страшно ругалась, очень греховными словами, солдаты боялись меня, они обходили мою хату, А я кричала им издалека, что они нас убьют, что дети умирают. И грех так ругаться, даже во время войны. Поэтому сейчас я не говорю плохих слов. Нельзя.

[…]

А на улице сплетни и зло были еще и до войны. Но во время войны всего бывает вдвое, двойная ненависть. Когда у кого-нибуль дом сгорел, кого-то ранили, покалечили, а он получил помощь то других прямо крутит от зависти.. Я хорошо это знаю, поэтому на улицу вообще не выхожу. сижу во дворе и слушаю музыку

Я люблю музыку, особенно украинскую. У моих родственников есть интернет, так что они мне присылают файлы на флешке, и я их проигрываю на маленьком проигрывателе, который мне подарили к 8 марта. А соседи ворчат, что «у нее хата сгорела, а она сидит и музыку слушает».. А что я должна по-вашему делать? Плакать? Не дождетесь… Ходить босиком и голышом и танцевать под их музыку? Я лучше послушаю свою.

Ой, чого та калина віти похилила –

Чи багато цвіту, чи тяжка роса?..

Ой, чого так рано мама посивіла?

А була у неї золота коса.

Мамині дороги, мамині тривоги

Простелила доля у незнану даль.

За ворота вийде, стане край дороги,

В коси заплітає сивини печаль.

А пуля попала в меня в одиннадцать часов 8 июля. Как только это случилось, я сразу звоню Тане, нашей участковой медсестре: «Танюшка, я раена». Ну, та вызывает скорую. Но скорая помощь не может приехать. Слишком плотный огонь. «Они не работают в таких условиях. Они велели тебе идти самой. Можешь сделать это на роллере?» «Могу», — говорю я, но вижу, что кровь сильно бежит. Тридцать две минуты я пыталась выбраться со двора. Я все просчитала, у меня есть часы, я очень люблю часы, всегда прошу часы на день рождения. Как только подошла к воротам, украинский солдат выстрелил в яблонью росшую рядом, для предупреждения. Снова и снова. Наконец, я спряталась за угол и снова звоню медсестре: «Таня, меня не выпускают». Ну, Таня на этот раз позвонила в другое место, и приехала военная скорая помощь,

Тут меня приняли без проблем. И врач сказал, что мне очень повезло, что если бы я была худая, то бедро иогло бы раздробиться, а так - я еще смогу ходить. Все благодаря тому, что я набрала вес от нервов, наверное, после капель для успокоения, после уколов, которые мне делали, когда я потеряла дар речи. Я потолстела благодаря лекарствам, по крайней мере, так я себя утешаю. И откуда взялась эта ранившая меня пуля? Пока я не знаю. Трудно сказать, какие мальчики стреляли. Пули летают во все четыре стороны.

В последние дни стало тихо. Такое как бы прекращение огня. Но обычно мальчики с обеих сторон забавляются вовсю. И те и другие. . А у меня что-то происходит с мозгом от этих игр. Я не могу спать. Но если тишина, то это еще хуже. Вчера я проснулась в два. Сегодня - в половине четвертого. Я пошла в подвал и стала закатывать банки. Потому что это самая страшная тишина. От нее бывает три микроинсульта. . Врач сказал, что так и будет, что мое тело изменилось. А организм знает, что самая страшная буря приходит после тишины. Как тогда, когда залетело в мое окно то - самое ужасное, Как оно называлось... Такой вроде бы алюминиевый наушник с крылышками, красивый. Он упал на кушетку, и мы вынесли его вместе с кушеткой. Отныне я сплю на полу, на диване лучше не спать. А на самом деле, какая разница? Когда не стреляют, то я и так уже нигде не засну.

Перевод Анатолия Нехая

Н. Карпицкий. 10 октября 2022. Украина. Двести двадцать девятый день войны

Мой сорок шестой пост после начала войны. Идут занятия со студентами, три разных дисциплины, готовлю для них новые конспекты и небольшие видеозаписи, потому времени писать хронику не остается. Однако столько событий! Наконец-то наш город перестал быть прифронтовым. Теперь его обстреливают ракетами наравне с другими городами. Безопасного места в Украине нет, однако у нас стало чуть спокойнее, и можно наблюдать, как город медленно оживает. Стали давать воду, хоть и с перебоями. После повреждения Крымского моста по Славянску наносили ракетные удары. Снова постоянная сирена, есть погибшие. Сейчас по всей Украине проводится такая карательная спецоперация устрашения с убийством как можно большего количества мирных людей.

С позиции Женевских конвенций Крымский мост – законная военная цель. Движение по мосту незаконно, поэтому случайных людей там нет. Однако целенаправленная бомбежка жилых кварталов якобы в ответ за Крымский мост – военное преступление. Я написал – «якобы», потому что эти ракеты уже распределены для бомбежки жителей Украины, и если бы их не использовали сейчас, то ударили ими потом, в самый неожиданный момент. Сейчас мы хотя бы заранее знали об этом, потому сбили больше половины. Бояться мести Путина глупо. Мстит он или нет, а все равно конечное количество ракетных ударов по нам от этого не изменится. Потому нет смысла договариваться с ним или отказываться от уничтожения Крымского моста.

Есть еще опасения насчет ядерного оружия. У меня нет сомнений, что Путин решил его применить, и что бы мы ни делали, мы не можем повлиять на это решение. Зато можем повлиять на возможность его применения. Путин, как известно, тормозной, и любое решение принимает в самый последний момент, когда уже поздно. Он напал на Украину, когда началась весенняя распутица, и объявил мобилизацию, когда боеспособная часть российской армии уже выбита или скоро будет разгромлена.

С военной точки зрения применять любое оружие имеет смысл только для решения конкретной военной задачи. Но Путин в этом ничего не понимает, поэтому несмотря на желание, он просто не знает, как и когда можно применить ядерное оружие, а подсказывать ему никто не станет. Чем больший будет разгром российской армии, тем труднее применить ядерное оружие, поэтому, когда Путин решится отдать приказ о применении, его уже никто не выполнит. 

После успешного наступления на Слобожанщине и Херсонщине возникла иллюзия, будто российская армия слаба. Это не так. Она остается очень сильной и не только своей военной мощью, но и моральной силой. Главная моральная сила российских солдат в том, что они готовы отчаянно сражаться даже когда в этом нет смысла. Это видно по тому, как они держали оборону Лимана и как с отчаянием обреченных наступают сейчас под Бахмутом. Несмотря на это украинская армия раз за разом побеждает. Это, действительно, эпическая борьба сильнейших армий мира. 

О причинах, по которым украинская армия побеждает, я говорил и раньше – это и высокая мотивация, и профессионализм, и высочайший уровень стратегического планирования, и превосходство в разведке и коммуникации, и оригинальная, неожиданная для всех военная тактика. Наступление ВСУ – это настоящее искусство! Залужного будут изучать в одном ряду с величайшими полководцами в истории. Я даже представить не мог, что эту махновскую тактику осиного роя можно успешно применять не только на Слобожанщине, но и на Херсонщине против залитой в бетон эшелонированной обороны. Представьте, что армия вдруг рассыпается на большой территории и начинает хаотично двигаться как рой ос, нанося тысячи мелких укусов так, что невозможно за ними уследить. Потом, когда противник устает, все вдруг слетаются и бьют в одно наиболее слабое место, которое нащупали, пока кружили.

Однако вопрос, почему Россия не может разработать адекватную тактику? Тут мы подходим к главной причине – дело в том, что в Украине и в России разная философия войны. Принципиальное отличие в том, что в российской армии солдат – объект, то есть просто расходный ресурс, такой же как снаряды или ракеты, а в украинской армии – субъект, то есть профессионал, который самостоятельно думает, как выполнить поставленную задачу.

Например, если нужно починить компьютер, то лучше вызвать одного профессионала вместо того, чтобы мобилизовать несколько десятков знакомых, которые будут без толку толпиться. Так, украинское командование посылало на фронт ровно столько, сколько необходимо для выполнения конкретных оперативно-тактических задач, остальные же продолжают тренироваться в тылу и получают военные специальности. При этом сохранение жизни солдата – важнейший приоритет. Именно поэтому потери украинской армии намного меньше ожидаемых, да еще имеем подготовленный резерв.

Для российского командования солдаты – расходный материал с определенным сроком использования, то есть жизни. Надо захватить позицию – в расход идут солдаты, пока у противника не закончатся боеприпасы. Так возникает математика расхода живой силы для тех или иных задач, под которые подстраивается бухгалтерия. Если в бою больше положенного уцелело солдат, то это лишние проблемы со снабжением и логистикой.

Когда планировался блицкриг, запасы были выделены на несколько дней до победы. Запасы кончились, победы нет, пришлось отступать из-под Киева. Российское командование учло прокол, и судя по тому, как под Изюмом заставляло солдат наступать по трупам своих же, предусмотрело нормы расхода живой силы. Нам может показаться безумием – зачем оно сейчас кидает солдат в топку под Бахмутом, когда их можно было бы использовать там, где они нужнее. Все просто – забыли отменить приказ о наступлении, вот и наступают, выполняя нормативы по гибели. Мобилизация приведет на фронт массы необученных. Придется компенсировать количеством и повысить нормативы расхода живой силы. А потом надо будет выполнять план по гибели, иначе кормить выживших станет нечем.

Такая система работает только при полном подавлении инициативы солдат, доведения их до животного состояния, чтоб любой приказ выполнялся бездумно. Порой такая армия способна проявлять стойкость в безнадежной ситуации, но победить украинскую армию, в которой все держится на инициативе снизу, она не в состоянии.

Н. Карпицкий. 21 сентября 2022. Украина. Двести десятый день войны

Мой сорок пятый пост после начала войны. Сегодня очередной поворотный день истории – Путин объявил условно «частичную» мобилизацию и пригрозил Украине ядерным оружием, если она не капитулирует. То, что он пойдет до конца ради сохранения власти, было ясно уже в 1999 году после подрывов домов, и все эти годы были лишь отсрочкой.

Если бы Киев не выстоял и российские войска оккупировали Украину, то мобилизацию объявили бы раньше, чтобы удержать завоеванные территории. Ведь партизанская война охватила бы тогда всю страну, и жертв было бы несоизмеримо больше. Сейчас же призывники нужны не для комендантских, а для боевых задач, поэтому много их подготовить физически не смогут, разве что только для восполнения потерь. Что касается ядерного оружия, то я плохо представляю, чего Путин сможет добиться с его помощью. Дело в том, что побеждает военная машина как целое, а любое оружие, даже ядерное – всего лишь винтик в ней, который сам по себе бесполезен. Чем сильнее Украина будет громить российскую армию, тем сложнее будет применить ядерное оружие. Кроме того, стратегия применения ядерного оружия разрабатывалась для войны типа Второй мировой, для современных войн такой стратегии нет. Потому его применение принципиально не изменит ситуацию на фронте, но лишь заставит украинский народ еще отчаяннее бороться.

В последние дни у нас в Славянске стало гораздо спокойнее, сирены слышны все реже, взрывы все дальше. Еще два месяца назад превосходство российской армии было неоспоримым. Она медленно проламывала нашу оборону, и было непонятно, на каких рубежах ее удастся остановить. Вот так отключаешься от связи с миром на несколько дней, когда пропадает электричество, и не знаешь, дошел ли враг до твоего города или еще нет. Раньше смотрел сводку, чтобы понять, насколько велика угроза собственной жизни, а сейчас с надеждой, чтобы узнать, когда наконец освободят людей от кошмара оккупации. Путин грозит ядерным ударом, но жить в оккупации страшнее, чем пережить ядерную бомбардировку. Об этом свидетельствуют могилы Изюме, в которых людей хоронили не по отдельности, а сразу целыми семьями. После Бучи, Мариуполя и Изюма запугать ядерным оружием невозможно.

Удачное контрнаступление в харьковской области – это показатель вовсе не слабости российской армии, а гениального стратегического и тактического планирования украинского командования. Оценить реальное соотношение сил после контрнаступления можно только в бою. Мы видим, что российские военные сражаются под Лиманом хорошо, но несмотря на это украинская армия очень медленно продавливает их оборону. Это означает, что стратегическое положение украинских войск уравнивает перевес сил российской армии и дает вполне реальный шанс на новые победы.

Ситуация осложнилась тем, что стали применяться иранские дроны. Это означает, что Иран присоединился к России в войне на уничтожение Украины. Подобно тому, как во Вторую мировую войну Ось Зла составила тройка государств-агрессоров, так и сейчас войну против цивилизованного мира ведет тройственный союз России, Беларуси и Ирана. На днях под предлогом защиты религиозных ценностной иранские полицейские убили девушку за то, что она неправильно надела платок. Почему-то религиозные ценности не помешали иранским властям поставлять оружие некроимпериалистическому режиму, который является демоническим с позиции любой религии, в том числе и с позиции ислама. Это показывает, что государственный ислам в Иране, который проводит такую же имперскую политику, как и Россия, давно переродился в свою противоположность.

Объявленная сегодня мобилизация – это огромный скачок к гражданской войне. Я полагал, что после смерти Путина шансы на гражданскую войну хоть и небольшие, но достаточно значительные. Например, если Золотов, Кадыров и Пригожин, понимая, что их ненавидят и военные, и ФСБ, попытаются захватить власть и нанести упреждающий удар. Но, похоже, Путин взял курс на то, чтобы гражданская война началась уже при его жизни. Первый шаг – это вооружение заключенных. Я далек от мысли, что сами заключенные на что-то способны, но сам факт их призыва приведет армию к разложению, превратив в банду, от которой придется как-то защищаться жителям самой России. Отморозки, которые почувствовали вкус крови, пытая и убивая в Украине, будут делать то же самое и в России. Насильственный призыв лишь ускорит этот процесс, демонстрируя, что настоящий враг – это не Украина, а российские некроимпериалисты.

В этих условиях присоединение к России оккупированных территорий Украины окончательно подорвет веру в легитимность и законность Федеративного Договора, связывающего субъектов России. Ведь если Россию покинут Луганск и Донецк, то почему бы то же самое не сделать и Крыму? А если – Крым, то почему бы тогда не Кёнигсбергу, Хабаровску или Татарстану?

Международное сообщество понимает, что хаос в России опасен для всего мира, и потому смотрит на Украину как на стабилизирующую военную силу, которая не только может нанести России военное поражение, но и стать ключевым звеном новой системы мировой безопасности. НАТО создано для самозащиты, поэтому не сможет эффективно поддерживать такую систему. Приходит время новых военно-политических союзов. Их возникновение обусловлено реальной угрозой, то есть это вопрос стабильности и безопасности будущего мира, а не политических вкусов. Уже просматриваются контуры как минимум двух: союз Великобритании, стран Балтики и Междуморья, и «Туранский союз» – объединение разных стран, костяк которых составят тюркские народы. И что важно, в обоих союзах Украина сможет играть ключевую роль. 

* * *

23 сентября 2022. Писать большой пост нет времени, потому сделаю просто дополнение к моему сорок пятому посту в связи с дискуссией в сети о вероятности ядерной войны после начала мобилизации. Ничего предсказывать не берусь, опираюсь только на логику.

1. Путин применит любое оружие, если это будет целесообразно с военной или политической точки зрения. Никаких внутренних нравственных ограничений перед массовым уничтожением людей у него нет. Однако применение стратегического ядерного оружия приведет к тотальному уничтожению в любом случае, поэтому его применение не целесообразно. Однако при этом вопрос о применении тактического ядерного оружия остается открытым.

2. Тактическое ядерное оружие целесообразно применять против гражданской инфраструктуры, которую Путин намерен уничтожить в Украине. Соответственно, чем сильнее противоракетная оборона Украины, тем меньше вероятность применения ядерного оружия для этих целей. Все зависит от того, насколько быстро Запад поможет Украине организовать систему противоракетной обороны. Однако система ПРО не защищает от опасности применения ядерного оружия на линии фронта.

3. Тактическое ядерное оружие целесообразно применять на линии фронта, если стороны воюют большими армиями, как во Вторую мировую. В современной войне, которая сейчас ведется в Украине, применение тактического ядерного оружия нецелесообразно, поэтому его применение в данный момент крайне маловероятно. Однако Путин может навязать войну другого типа, если мобилизует сотни тысяч резервистов. Использование такого количества солдат в условиях современной технологической войны бессмысленно, так как сейчас исход битвы решает точность артиллерии, а не количество военных. Применение массы плохо вооруженных и неподготовленных солдат имеет смысл только в том случае, если оборона противника будет вскрыта с помощью ядерных ударов, и очистившееся пространство нужно будет срочно кем-то заполнить.

4. Призыв в армию десятков тысяч резервистов будет свидетельствовать о стремлении пополнить уже имеющиеся военные подразделения резервистами, чтобы удержать уже оккупированную территорию. Призыв в армию сотен тысяч резервистов и создание из них новых ограниченно боеспособных военных подразделений будет свидетельствовать, что решение о применении тактического ядерного оружия уже принято.

5. Из сказанного следует, то тактическое ядерное оружие вероятнее всего будет применено на фронте только там, где российская армия успеет сконцентрировать достаточно большое количество войск из плохо подготовленных резервистов. Например, если мы будем наблюдать признаки переброски таких частей под Бахмут, значит именно этот участок будут вскрывать с помощью ядерного оружия. Но не раньше.

6. Поэтому профилактика против применения Россией тактического ядерного оружия может быть только одна – уничтожение российских войск на подходе до того, как они будут сконцентрированы на отдельном участке. Для этого необходимо больше дальнобойной артиллерии, и чем быстрее будут идти поставки оружия в Украину, тем менее вероятным будет применение ядерного оружия.

6. В случае провала мобилизации в России применение ядерного оружия станет бессмысленным. Соответственно, каждый, кто уклоняется от призыва, уже этим уменьшает вероятность ядерной войны.

7. Применение ядерного оружия многократно увеличит число жертв, но не изменит итог войны, который предрешен. Украинское общество определилось и готово сопротивляться даже в случае применения ядерного оружия.  В Украине прекрасно понимают, что российская оккупация страшнее ядерной бомбардировки.

Н. Карпицкий. 12 сентября 2022. Украина. Двести первый день войны

Мой сорок четвертый пост после начала войны. В двух словах – орки мстят. Вчера били по энергосистеме Украины, обесточив целые области. Достается и Славянску – обстреливают жилые дома. Освобождение Изюма окончательно сняло угрозу захвата Славянска, а вот радость об освобождении Лимана оказалась преждевременной, там идут бои, и оттуда продолжают по нам стрелять. Украина провела блестящее наступление на Купянск и Изюм, разгромив российскую армию.

Не успело закончится сражение, стали раздаваться обвинения в «договорняке» с оккупантами. Тут мы имеем дело с проекцией российских представлений на украинские реалии. Украинская армия потому и побеждает, что устроена не как российская. Если в российской армии все решается по иерархии, то в украинской, наоборот, все держится на инициативе снизу и горизонтальных связях. Перед подразделениями ставятся задачи, и они уже сами на месте решают, как их выполнить. Потому «договорняки» невозможны, но по этой же причине украинская армия не будет бессмысленно разрушать города и расшибаться в бессмысленных атаках, как это делают оккупанты.

Украинские военные используют всякую возможность выманить противника из города. Ведь даже если в городских боях на одного погибшего с украинской стороны придется пять – с российской, то это уже неприемлемо высокие потери, ибо цена жизни солдата в Украине многократно выше, чем в России. Поэтому украинские военные всегда выпускают осажденных из городов. Такова украинская военная тактика, а то, что тут «аналитики» называют «договорняком», на военном языке называется «ультиматумом». Скажу больше, в скором времени Херсон будет освобожден именно так, без штурма и разрушений, и все кому не лень будут обвинять в «договорняке». А уж когда Крым таким способом освободят, страшно подумать, какой поднимется шквал обвинений!

Совершить разгром удалось вопреки тому, что у Украины не было достаточно сил для наступления. Чтобы оценить эту победу, нужно видеть ее в контексте характера войны, которая перевернула представления о современных военных стратегиях.

Во второй мировой войне победу обеспечивали прорывы танковыми клиньями, но как оказалось эта стратегия бесполезна в условиях насыщенности противотанковым средствами. Американцы разработали новую стратегию, где основной ударной силой стала авиация. Однако и она оказалась бесполезна в условиях перенасыщенности средствами ПВО. Остается лишь артиллерия, как в Первую мировую войну. Но тут у России оказалось подавляющее преимущество.

Артиллерийская война – это очень медленная война на истощение с огромными жертвами и разрушениями. Позволить себе такую может Путин, но не Украина, чьи города сейчас уничтожаются. Нужно было что-то придумать... – Но что тут в принципе придумаешь, если благодаря двадцатикратному преимуществу в огневой мощи враг уже вытеснил защитников из Лисичанска и огненным валом продолжает наступать на Бахмут? 

И тут Зеленский вопреки военной логике публично оглашает приказ об освобождении Юга, а ВСУ проводит контратаки, занимая новые плацдармы на Херсонском направлении и тем самым подтверждая серьезность намерения. Путин оказывается перед выбором, либо уйти из Херсона, либо, напротив, сосредоточив там лучшие силы, отбросить украинские войска и тем самым снять угрозу.

Как только наиболее боеспособные российские военные части перебрались на правый берег Днепра – украинские военные захлопнули ловушку – повредили мосты и не давали противнику перегруппироваться для наступления, постоянно его обстреливая. Однако враг успел выстроить тройную эшелонированную оборону, укрепленную бетонированными дотами, в то время как украинским военным не хватало тяжелого вооружения, чтобы вообще хоть где-то наступать. Поэтому я был уверен, что ВСУ будет брать измором российскую группировку, дожидаясь, когда у нее закончатся припасы. 

Поэтому я удивился, когда украинские войска провели несколько успешных контратак на Херсонском направлении. Ожидать глубокого прорва было бы утопично, но сам факт успешных атак уже говорил о высоком военном умении. Правда, я так тогда еще и не понял, а зачем нужны были контратаки.

Затем на Донбассе неожиданно освободили Озерное на вражеском берегу Северского Донца, что еще более меня удивило. Образовался маленький плацдарм в тылу врага, и я подумал, что ВСУ перешли к такой новой тактике – созданию множества таких плацдармов, чтобы растянуть силы врага. Поэтому, когда еще такой плацдармчик появился под Балаклеей, я не придал этому особого значения, точно так же, как и Российское командование. От Балаклеи последовал прорыв на Шевченково, потом на Купянск. Тут я уже взволновался. Ведь если сейчас не удастся разгромить Изюмскую группировку, то второго шанса может и не быть. Хватит ли сил? Не поспешили ли мы с наступлением?

Я не ожидал этого наступления, потому что нельзя одновременно наступать в двух противоположных направлениях. Ведь именно эта ошибка оказалась роковой для российской армии в начале вторжения. Но я не учел того, что видело украинское командование. Дело в том, что расстояние между Слобожанским и Херсонским фронтом совсем небольшое для Украины – в любой момент можно перебросить войска, а вот для россиян оно огромное, и перебрасывать войска достаточно быстро невозможно. Поэтому во время сражения одновременно на этих двух фронтах украинская армия сохраняет свою целостность, а вот российская, напротив, оказывается разъединенной.

Бронированные украинские части стремительно углублялись в тыл, обходя города и укрепрайоны, а за ними уже шла вторая волна, очищая территорию от врага. Такая координация и слаженность военных действий, сочетание инициативы, военных и информационных средств деморализации и дезинформации врага – настоящий шедевр военного искусства. Изюм был освобожден точно так же, как и другие города – без штурма и потерь. Украинские военные предоставляли возможность бежать врагу, в панике бросавшему технику. Такова украинская военная тактика. 

 

Когда я уже понял, что военная операция завершилась успехом, стали поступать сообщения о бегстве врага из Лимана, из Святогорска, из Сватова, и так вплоть до Лисичанска. Как оказалось, это были всего лишь расходящиеся круги от нашей деморализующей информационной атаки на врага. Как бы то ни было, но дальнейшее наступление – это уже другая военная операция, и далеко не очевидно, что ее целесообразно начинать именно сейчас. Куда и когда решит нанести следующий удар украинское командование – непредсказуемо. Залужный показал себя выдающимся военным стратегом, поэтому просчитать его действия невозможно, и это наше стратегическое преимущество.

Итоги сражения. 1. Военный потенциал оккупантов уменьшился процентов на десять. После завершения Херсонской операции он просядет еще процентов на пятнадцать – двадцать.

2. Украинская армия существенно пополнилась новой бронетехникой и боезапасами, и что самое важное – получила опыт успешных наступательных операций. Теперь этот резко усилившийся военный кулак может ударить на любом участке фронта, что вынуждает оккупантов везде держать большие военные силы, которых и без того не хватает.

3. Херсонская операция продолжается, у нас снова высвободились силы для ее успешного завершения.

4. Резко падает мотивация подписывать контракты с российской армией, все больше будет отказников.

5. Военные поставки в Украину резко возрастут.

Чего ждать от России? – Разумеется, мести. Усилятся бомбардировки мирных жителей и инфраструктуры жизнеобеспечения. Когда поймут, что ничего сделать невозможно, будут думать, как объяснять своему обывателю поражения, которые вновь маячат впереди. Думаю, что впервые за многие годы тему Украины уберут из российского пропагандистского пространства. Поскольку у большинства память как у рыбки, то очень скоро в России начнут забывать, что вообще есть такая страна. Это будет бесить идейных империалистов, но их немного – процентов десять-двадцать, и когда они уж сильно будут будоражить людей, то с ними разберутся физически, чего я им и желаю.

Н. Карпицкий. 7 сентября 2022. Украина. Сто девяносто шестой день войны

Мой сорок третий пост после начала войны. Каждый день приносит новые успехи армии, однако стратегически поражение России стало неизбежным уже после неудачного штурма Киева. Дело в том, что Путин вынужден был отказаться от советской военной стратегии больших континентальных войн, так как она предполагала всеобщую мобилизацию. Без этого военная машина не запускалась, а Путину нужно было воевать везде, и на постсоветском пространстве, и в Сирии, и в Африке. Пришлось порезать мобилизационную армию, чтобы на ее месте создать силы для проведения военных спецопераций. Когда спецоперация провалилась в Украине, весь мир столкнулся с психологической проблемой Путина – его неспособностью принимать реальность. Поэтому после отступления из-под Киева вместо того, чтобы прекратить провалившуюся спецоперацию, он начал войну, для ведения которой не только не было ресурсов, но даже военной доктрины.

После провала танкового вторжения, Россия начала артиллерийскую войну и благодаря двадцатикратному перевесу в огневой мощи медленно продвигалась на Донбассе. Порой украинским солдатам вообще нечем было стрелять в ответ. Они вынуждены были многими часами укрываться в окопах под непрерывным обстрелом – ни костер развести, ни борщ сварить. 

На Донбассе оккупанты бросили в бой всю артиллерию, какую только смогли собрать, и обстреливали на пределе ее технических возможностей, ежедневно расходуя вагоны снарядов. Но отсутствие стратегии большой континентальной войны их погубило. Вот сейчас наступает момент, когда одновременно у всей армии из строя выходят артиллерийские стволы. Кто теперь будет их ремонтировать в полевых условиях? Дело в том, что после пятисотого выстрела точность гаубицы падает, а после тысячного снаряд вообще может улететь за километр от цели. А тут еще хаймарсы накрывают склад за складом с боеприпасами. В общем, теперь украинские солдаты на линии фронта могут спокойно варить борщ.

Хотя Украина получает от Запада совсем мало артиллерии, но зато гораздо более точную. Вместо двадцати выстрелов советской гаубицы достаточно сделать один, соответственно, износ ствола тоже замедляется. Благодаря этому сейчас на фронте устанавливается огневой паритет, а это значит, что Россия проиграла не только танковую, но и артиллерийскую войну тоже.

Конечно, мы все мечтаем о широкомасштабном контрнаступлении, однако Генштаб исходит из военной целесообразности, применяя наиболее эффективную тактику. Наступая, оккупанты сами выбирали направление удара, концентрируя там все силы. Все время приходилось поспевать за ними, чтобы избежать разгрома. Теперь же инициатива у украинской стороны, и ситуация зеркально изменилась. 

То в одном месте, то в другом – в самых опасных для врага местах украинские военные захватывают плацдармы. Наступление с любого из этих плацдармов грозит обрушить целостность российской обороны, но с какого именно начнется наступление? Российское командование отдало бы все, чтобы это узнать, а пока вынуждено напротив каждого плацдарма держать силы, которые и без того ограниченны, а потому их может не хватить, чтобы сдержать удар на главном направлении. Ну а мы соблюдаем режим тишины, и ничего не подсказываем врагу.

В понедельник ко мне второй раз приехали журналисты – Piotr Kaszuwara из Польши и Bradley Woody из Великобритании. Я показывал им Славянск – вид на прекрасное озеро, которое рядом с моим с домом, на Карачун – гору, с которой открывается одновременно и Славянск, и Краматорск. Карачун – наша неприступная цитадель. В 2014 году за нее шли ожесточенные бои. Гора переходила из рук в руки, но в конце концов украинские военные победили, что предопределило освобождение Славянска. Если бы сейчас оркам удалось прорваться к Славянску, они разбились бы о Карачун, но взять его не смогли бы. 

Припарковались мы в укромном месте. Я предупредил гостей, что у военных будут вопросы, но они безоговорочно доверяли ВСУ и пошли снимать Карачун. Сначала никого не было, но вдруг, как из-под земли, появилось множество военных. Подошел офицер, посмотрел документы наших гостей. С одним поговорил на английском, с другим – на польском, а потом еще на всякий случай спросил: Sprechen Sie Deutsch? Попросил быть осторожным в связи с тем, что ожидался ракетный удар. Вот такие люди сейчас противостоят ордам гопников – надеюсь, это не военная тайна.

Проехав далее, мы оказались между двух сильно поврежденных многоэтажек. Рано утром 31 мая ракета ударила в край крыши одной из них, срикошетила на проезжую часть, и там взорвалась, накрыв взрывной волной здание с другой стороны улицы. Фасад выглядел ужасно, окна все вбиты. Из одного окна выглянула очень старая бабушка и стала жаловаться на то, что соседи эвакуировались, и теперь от них к ней бежит вода. Разговаривать с ней было сложно, так как она очень плохо слышала. Потом к нам подошла другая женщина, рассказала, что осталась жива только потому, что именно в эту ночь гостила у родственников. Вернулась домой и видит – на ее кровать обрушился тяжелый шкаф. «Вот в этой, этой и этой квартире рядом с моей погибли люди» – показывает она рукой.

«Слава Украине!» – приветствовала еще одна женщина, и показала на кучу мусора рядом с домом: «Вот запасаемся для буржуек, готовимся к зиме». Рядом со сгоревшим автомобилем что-то делал еще один жилец, судя по всему, противоположных политических убеждений и во всем винил Майдан. Утверждать то, что дом обстреляли украинцы, было бы слишком абсурдно, а то, что это сделали россияне – не позволяли убеждения. Потому он на матерном языке просто выражал свое недоумение, типа, это кто ж такое мог сделать! Видно было, что говорить без матов ему слишком сложно.

Поговорили с другими жильцами. Как оказалось, спустя несколько недель после первого попадания снова прилетела ракета и на этот раз взорвалась внутри школы рядом с домом. Стены школы частично погасили взрывную волну, но разрушений все равно добавилось. Все кто мог эвакуироваться – эвакуировались. Остались только вот такие, кто физически или психологически не в состоянии уехать.

Мы проехали еще дальше по городу и остановились у почти полностью разрушенного здания, на крыльце которого красовалась табличка «Детский сад – ясли». Взрывная волна повредила даже железный заборчик и разбросала аж до него кирпичи, среди которых я увидел маленькие фигурки зверей. Мы с Петром Кашуварой собрали их. «Можно будет выставить их на благотворительном аукционе» – предложил он. 

Пока писал пост, пришло сообщение, что сегодня недалеко от этого детского садика снова прилетела ракета и убила мужчину, который только позавчера вернулся в город, чтобы забрать вещи.

Н. Карпицкий. 4 сентября 2022. Украина. Сто девяносто третий день войны

Мой сорок второй пост после начала войны. Прошло два месяца после отступления украинской армии из Лисичанска. Враг до сих пор намного сильнее, однако Донбасс превратился в неприступную крепость, о которую разбиваются безуспешные атаки орков. Жизнь в городе медленно, но неумолимо затухает, работает несколько магазинов, но все остальное закрылось. Из-за этого любая мелкая бытовая поломка становится серьезной проблемой, а впереди – зимняя война. После моей последней записи в этой Хронике наступило затишье, и до дня независимости Славянск отдыхал от бомбежек. Маниакальное стремление российской власти привязывать убийства людней к памятным датам отозвалось ракетными ударами по всей Украине, в том числе и по Славянску. С 24 августа бомбежки стали чем-то будничным. Они непродолжительны, видно, что оккупанты уже выдохлись, но зато регулярны. Глава Славянской администрации сообщил, что за время войны в Славянске пострадало уже 600 зданий, это означает, что чуть более 20 тысяч еще не затронуло, и пока мой дом в их числе. Но война будет долгой, еще много будет и разрушений, и погибших.

Большая часть жителей эвакуировалась, поэтому жертв меньше, чем могло быть. Тем не менее люди гибнут. В новостях появилось фото женщины, которая просто сидела у себя во дворе, когда ее накрыла ракета. Дети были в доме, поэтому остались живы. В частном секторе многие отказываются уезжать – привязанность к своему дому сильнее, чем к своей квартире.

От моего дома открывается вид на Былбасовку (село к западу от Славянска), куда прилетает даже чаще, чем в наш микрорайон. Еще больше достается Краматорску, постоянно идут сообщения, как очередная ракета попала то в жилой дом, то в школу, то в склад с гуманитарной помощью. Только вчера в Краматорск прилетело восемь ракет. Славянск совсем рядом с Краматорском, их можно считать одной агломерацией. 

При всем этом военная ситуация внушает оптимизм. Главный успех Украины – это стратегическое улучшение позиции на арене войны. Шахматисты знают, что у противника может быть больше фигур, но при этом позиция хуже. Именно этого и добилась Украина. Лучшие российские войска, порядка 20-25 тысяч, застряли на правом берегу Днепра, другая их часть уперлась в неприступную оборону на Донбассе. 

Оккупанты могли успешно использовать свое военное преимущество, если бы отступили за Днепр и искали другие пути наступления. Но Путин в силу своего психотипа не устоял перед троллингом Зеленского и приказал наступать на правом берегу Днепра. И чтобы уже окончательно угробить свою армию, повелел еще захватить весь Донбасс.

Однако у российской армии настолько большое преимущество, что даже и при этих условиях она могла иметь успех, если бы всей своей мощью обрушилась на украинские позиции на правом берегу Днепра до того, как хаймарсы успели бы разрушить их логистику и разгромить склады с боеприпасами. Ведь держать оборону в степи, да еще на таких просторах, несопоставимо сложнее, чем на Донбассе, и успех российского наступления на правом берегу стал бы военной катастрофой для Украины. Российское командование понимало, что раз уж дан приказ лезть в мышеловку, надо бить со всей силы, а потому перебросило на правый берег большую группировку и неисчислимые запасы боеприпасов. 

Однако шахматисты знают, что фигуры противника тоже не стоят на месте, и украинская сторона, осознавая опасность, на пределе возможностей бомбила российские тылы и, наконец, сорвала наступление. Ловушка захлопнулась – лучшие российские части зависли между рекой и линией фронта, и с каждым днем промедления теряют силы под ударами украинской дальнобойной артиллерии.

На днях пришло сообщение об успешных контратаках украинской армии сразу на нескольких участках Херсонского фронта. Все тут же воодушевились в ожидании успешного контрнаступления и освобождения Херсона. Я же ничего подобного не ожидаю, и был удивлен столь неожиданным успехам, поскольку на днепровском плацдарме сосредоточены лучшие российские войска, прикрытые эшелонированной обороной с бетонированными дотами и немеряным запасом вооружений. Никаких хаймарсов не хватит, чтобы вскрыть эту оборону. Тут нужно очень много дальнобойной артиллерии, под прикрытием которой придется очень долго выматывать врага неожиданными контрударами, пока тот не обессилеет.

Однако после успешных контрударов украинское командование обратилось с просьбой не комментировать ход военной операции. Это означает, что в сражении задействовано главное оружие – интеллект, и здесь преимущество именно на украинской стороне. Победит тот, кто найдет лучшие военные решения, неожиданные для другой стороны, поэтому я тоже не буду комментировать ход операции, скажу лишь, что все ожидания триумфального военного шествия, не считающегося с потерями как во Вторую мировую, вредны, и нам нужно запастись терпением.

Пессимисты скажут – это ужасно! Так долго ждать победы! Но я подумал, что во время войны пессимизм и оптимизм нормального человека (то есть не потребителя телевизионной пропаганды) зависит от его активности и понимания, что он может что-то сделать для победы. Самое ужасное, когда ни на что не можешь повлиять, и чтобы ни делал – все бесполезно. Поэтому среди ужасов войны самым сильным утешением является возможность что-нибудь сделать, что приближает победу, пусть даже совсем чуть-чуть.

Как раз идею победы я вчера обсуждал с журналистами из Польши и Великобритании, которые были у меня дома. Я говорил, что освобождение всей территории Украины неизбежно, вероятнее всего это случится в будущем году, но это еще не будет победой. Путин не прекратит войну, он будет затягивать украинскую армию на территорию России, чтобы продолжить воевать на истощение до последнего россиянина. Но если и заключит мир, то только для того, чтобы подготовиться к новой войне. Пусть даже Путина свергнут и к власти придет демократическое правительство, все равно рано или поздно некроимпериалисты возьмут реванш, и война продолжится. Поэтому задача не только в том, чтобы победить, но и в том, чтобы выставить побежденной стороне правильные требования, дабы никогда больше Россия не начинала новых войн. А вот что это за требования? Пока нет общего понимания, что нужно потребовать от побежденной России, а значит и нет понимания идеи победы.

Любой центр управления Россией, который распределяет бюджет и назначает глав силовых ведомств, воспроизводит имперскую модель. Следовательно, эти функции должны быть переданы другому по своей сути федеративному органу, составленному не из политиков, проживающих в Москве, а из глав регионов. Независимо от их политических убеждений, их реальные интересы будут не в геополитике, а во внутренней политике, что и сделает Россию безопасной. Центральная власть никогда не согласится на передачу своих полномочий такому федеративному органу, однако победившая в войне сторона может предъявить ультиматум поэтапной деимпериализации России. В этом и заключается идея победы.

Петр Кашувара, журналист газеты «Выборча», который беседовал со мной, спросил напрямую, верю ли я сам, что возможна такая победа, которая навсегда покончит с империей. Я ответил, что шанс один из десяти. Но тут дело не в вере и не в шансах, а в чувстве, что ты реально можешь что-то сделать для победы. И когда что-то получается, пусть совсем незначительное, то наполняешься таким оптимизмом, который придает новые силы. И тогда уже перестаешь обращать внимание на то, что ракеты летают над тобой, и что нет газа и воды, поскольку самым важным становится то, что ты еще можешь сделать, чтобы приблизить победу. И это воодушевляет