Николай Карпицкий. Российская оккупация – это репрессии по признаку идентичности. Свидетельства жительницы Херсона

Источник: PostPravda.info. 04.03.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/novosti-s-fronta/russian-occupation-repression-rus/

Российская оккупация, Херсон. Митинг против российских оккупантов 13 марта 2022 года. Кадр из видеохроники. YouTube

«Я бы предпочёл жить в Германии под властью Путина, чем жить в условиях войны», – заявил 19-летний немец в студии телеканала ARD в начале октября 2025 года. По его мнению, украинцам следовало бы сдаться, потому что жизнь во время войны, якобы, гораздо хуже, чем жизнь даже под властью Путина. За высказыванием случайного человека стоит распространённое заблуждение: будто Россия ведёт войну сугубо по политическим причинам – за изменение государственных границ и сфер влияния. Непонимание, что речь идёт об экзистенциальной войне за право на существование, порождает иллюзию, будто с Россией можно договориться путём уступок.

Возможно, такие, как этот молодой человек, немцы полагают, что российская оккупация будет как жизнь в ГДР под контролем Советского Союза. Возможно, и в Украине когда-то думали, что власть Москвы – это не так уж страшно: ведь жили же при Брежневе. Однако жизнь в оккупации – это не «как в Советском Союзе» и даже не «как в нынешней России». Это гораздо хуже.

Режим оккупации можно сравнить только с российской тюремной колонией, или «зоной», как её называют. Есть «красные зоны», где абсолютная власть принадлежит тюремной администрации, и «чёрные зоны», где правят криминальные авторитеты. А теперь представим, как несколько регионов превращают в одну большую «зону», где администрация вместе с криминалом творит беспредел. Именно так выглядит российская оккупация.

Я не могу говорить от имени других, но скажу от себя – как житель Славянска, города, который некоторые западные политики были бы готовы «сдать» Путину ради призрачного мира с Россией. Совсем недавно неподалёку от моего дома авиабомбы ФАБ-250 разрушили несколько зданий. Это стало настолько привычным, что уже не повод писать об этом в Facebook, где я обычно делюсь мыслями, или прерывать домашние дела. Однако я понимаю: дальше будет ещё хуже. Но даже если российские авиабомбы уничтожат половину Славянска, у меня всё ещё останется 50-процентный шанс выжить. А если Славянск будет оккупирован – шансов не будет вовсе. Поэтому для меня оккупация хуже жизни в условиях войны. Но это лишь моё восприятие.

Я обсуждал эту тему с жителями Херсона, пережившими оккупацию. Среди них – Оксана Погомий, общественный деятель и волонтёр. Она всю жизнь прожила в Херсоне, включая период оккупации, в 2020 году была избрана депутатом Херсонской городской рады. Приведу фрагменты нашего разговора, чтобы показать, как на самом деле выглядит оккупация.

Оккупация – это правовой произвол и тотальный контроль

«Самое страшное, что может быть в жизни, – это оккупация, – рассказывает Оксана Погомий. – Потому что у тебя отнимают свободу, даже если за тобой лично не пришли спецслужбы. Раньше у нас была работа. А тут ты либо работаешь на оккупантов, либо не работаешь и остаёшься без средств к существованию.

Россияне оказывали постоянное моральное давление, склоняли к сотрудничеству. Например, прямо из дома выдернули женщину – руководителя одной из творческих школ. Целый день держали её у себя и заставляли подписать согласие на сотрудничество. Как только её отпустили, она сразу же выехала из зоны оккупации.

До конца апреля у нас ещё была мобильная связь, потом её отрубили. Вообще не было связи. Ловило только в одном месте в центре города – там люди собирались, чтобы хотя бы SMSку родным отправить. Потом связь ненадолго включили, но в конце мая снова вырубили. Продавали только российские SIM-карты. Интернет сильно выручал: некоторые провайдеры остались работать.

С обысками приходят всегда неожиданно – и это по-настоящему страшно. Друзья сообщали, что на соседней улице – БТР, и рашисты прочёсывают квартал за кварталом. Наш квартал был на следующий день. Я повязала платок, надела очки, чтобы не выделяться. С обыском пришли четверо военных. Их внимание отвлёк наш внук Никита – это нас спасло: они не заглянули туда, где хранились продукты нашей волонтёрской организации. К одной из наших девчат с обысками приходили несколько раз – она жила в посёлке, в частном доме».

Реакция жителей Херсона на оккупацию

«Когда началось вторжение, я ещё не знала, что нас так быстро сдадут, – рассказывает пани Оксана. – Думала, будет какое-то сопротивление. Я написала в Facebook, что мы собираемся на митинг – я с мужем и волонтёрами, с которыми работаем с 2014 года. Мы были с ними в Авдеевке, Марьинке, Красногоровке, Широкино. Также мы кинули клич, что собираем для раненых одежду, лекарства, еду быстрого приготовления, сигареты и туалетные принадлежности. Сначала вещи собирали в холле городской рады, но уже на второй день – 25 февраля – места не хватало, и мы переехали в здание районной рады, а потом фасовали наборы в другом месте.

5 марта состоялся первый митинг. Наша волонтёрская группа помогала украинским военным с координатами целей, и я не хотела подвергать людей дополнительной опасности, поэтому просила не выходить на митинг. Я сама уже шла фасовать продукты, когда подруга позвонила и сказала: "Тут столько людей! Ты просто не представляешь!" Тогда я развернулась и помчалась на митинг. Позже я поняла: это был наш "герць" – мы вышли без оружия против солдат в полной экипировке с автоматами и кричали им: "Вас тут не ждали! Убирайтесь отсюда!"».

 

«Герць»: жители Херсона  противостоят российским военным. Кадр видеохроники. YouTube

 
Слово «герць», которое использовала пани Оксана, не переводится на другие языки. Оно означает казацкую традицию, когда перед сражением самые отчаянные смельчаки выходили перед вражеским войском и насмехались над ним, вызывая на поединок.

«13 марта – это на день освобождения Херсона от гитлеровских оккупантов, – продолжает она. – В этот день было очень большое шествие. Военные стреляли над головами, но люди все равно прошли от площади Свободы до Набережной. Там был украинский флаг стометровой длины. Кто-то ж его шил! Это был такой подъём! Была эйфория, поэтому тот момент мы забыли про страх. Они думали, что пришли в пророссийскую область, а на самом деле это было не так. Когда мы вышли – а выходил не только Херсон, но и Голая Пристань, Каховка, Новая Каховка, Каланчак, Скадовск – с флагами, кричали, кидались на танки, у них в мозгах щёлкнуло, что мы не будем Россией… Не знаю, надеюсь, что щёлкнуло.

Мы много гуляли вечером, ходили к друзьям и единомышленникам, общались, потому что иначе было невозможно выжить. Идёшь по улице и видишь, что кто-то связал цветок желтый, цветок синий и повесил на дерево – и понимаешь: мы не одни. Есть другие люди. Пока гуляешь, ищешь такие сине-желтые знаки и веришь, что Украина вернётся. И нам повезло – нас освободили».

Оккупация – это томительное ожидание расправы

Страшны не только сами репрессии, но и постоянная угроза, ожидание расправы. Пани Оксана рассказывает:

«Страшно жить в таком состоянии, когда не знаешь, что будет завтра. Я постоянно носила с собой рюкзачок с зубной щёткой, мылом и сменным бельём на случай, если вдруг заберут. Это я потом поняла: какой рюкзачок?! Мешок на голову, рюкзачок отберут – и у тебя не останется ничего. Если всё это рассказывать россиянам, они не поймут, скажут: "Ну жили бы дальше! Приспособиться можно ко всему!" А тут кто-то решает всё за тебя – зайдёт, например, в маршрутку на блокпосту и скажет: "Ты мне не понравился – выходи!" Они чувствовали себя хозяевами жизни. Если ты не покорился, с тобой можно сделать что угодно.

Первый месяц все было закрыто, а потом открылся рынок. Картинка, которая отпечаталась в моей голове на всю жизнь. Перед 9 мая было. Иду на рынок искать украинскую еду. Рядом медленно едет открытый грузовик, а там на коленях пленный с голым торсом и мешком на голове. И тут уже становится по-настоящему страшно.

Во время митинга 5 марта оккупанты фотографировали его участников из здания областной администрации. Молодого парня, Артёма, опознали по фотографии и забрали через десять дней. Он шёл домой, когда его схватили. Ему прострелили ногу, выбросили возле больницы и сказали: "Тебе повезло". И это ещё было относительно мягко – дальше было намного хуже. За время оккупации он ещё дважды побывал "на подвале".

Когда ты постоянно слышишь, как то одного, то другого взяли – осознаёшь, как отличается реальность от ожиданий. Мы не думали, что все настолько будет страшно, пока не начали слышать от своих друзей, побывавших "на подвале", как издеваются и пытают там.

Людей увозили в пыточные – это вовсе не тюрьмы в привычном смысле, где дают еду, воду и возможность сходить в туалет. Это просто комната, набитая людьми. В чём тебя схватили – в трусах и майке, – в том ты и остаёшься всё время. Никаких передач. Раз в день выводят набрать воду в бутылку и сходить в туалет. И пытают, пытают, пытают… Ты постоянно слышишь крики других людей. Родственники арестованных не могли узнать, где находятся их близкие. Ты приходишь в комендатуру, а тебе отвечают: "Мы не знаем".

 

Российская оккупация, Херсон. В этом помещении пытали людей. Херсон, 14 ноября 2022 г. Медиацентр Украины

 
Однажды арестовали родителей, узнав, что их сын служит в ВСУ. "Выпустим, когда придёт сын", – сказали им. Мать в итоге освободили через месяц, отца – через два. Это был такой коренастый, красивый мужчина, а после того как его выпустили, он выглядел как старый дед. Так изменился всего за два месяца.

В первую неделю сотрудников ФСБ не было видно. Примерно 10–12 марта они появились и начали методично объезжать адреса. С этого момента стали хватать людей. Были случаи, когда наших военных и бойцов территориальной обороны хватали, а потом находили их тела со следами пыток. У оккупантов были списки, все адреса. Например, женщина когда-то очень давно работала в прокуратуре или в суде – к ней приезжают, чтобы склонить к сотрудничеству. А ей уже 70 лет и старческая деменция. То есть списки у них были уже устаревшими, а значит, они готовились давно, даже раньше 2014 года».

Чем отличается путинский нацизм от гитлеровского

Не только рассказ пани Оксаны, но и свидетельства других людей, переживших оккупацию, подтверждают: за словом «денацификация» скрывается нацистская политика России на оккупированных территориях.

В той или иной форме дискриминация по национальному признаку встречается во многих странах, включая демократические. Другое дело, что в демократических странах существуют правовые механизмы борьбы с дискриминацией. То, что творили россияне на оккупированных территориях, – это уже не дискриминация, а репрессии.

Например, запрет издавать газету на родном языке – это дискриминация, а арест и пытки за использование родного языка – это репрессии. Ограничения при приёме на работу по национальному признаку – дискриминация, а приравнивание к террористической деятельности проявление своей национальной идентичности – это репрессии. Именно это даёт основания называть российскую политику на оккупированных территориях нацистской.

Однако существует принципиальное различие между путинским и гитлеровским нацизмом. Гитлеровцы определяли евреев по биологическому признаку. Путинские рашисты рассматривают украинцев как врагов не по признаку рождения, а по самоидентификации. Если украинец не демонстрирует свою украинскую идентичность, рашисты по умолчанию считают его «русским». Такая возможность мимикрии кому-то давала шанс выжить. У евреев в нацистской Германии такого шанса не было. С другой стороны, если гитлеровские репрессии носили системный и упорядоченный характер, то рашистские репрессии хаотичны и произвольны, и для них не нужен повод. Поэтому их жертвой может оказаться кто угодно, независимо от того, считает ли он себя русским или украинцем.

«Даже если ты покорился, всё равно с тобой могут сделать что угодно – например, за украинский язык, – рассказывает пани Оксана. – Друзья сообщили, как с улицы забрали мужчину. Он шёл к соседям покормить собаку, потому что те выехали. Военные что-то у него спросили, а он ответил по-украински. Его продержали неделю. Что с ним делали? Он отказывался об этом говорить. Сказал только, что теперь они с женой общаются исключительно на русском. Это было в сентябре. Потом им удалось выехать через Васильевку. Две недели ждали, пока пропустят. Чтобы выбраться из ада, они перешли на русский язык».

Права человека и право на идентичность

Борьба с украинской идентичностью закономерно перерастает в борьбу с человеческой идентичностью – со стремлением оставаться человеком. Это подтверждают слова Оксаны Погомий: «Их цель – убить в человеке человека. Они взяли группу людей, которые помогали ВСУ, и заставляли их пытать друг друга».

Сегодня, на фоне переговоров о мире в Украине, стороны обсуждают политические, экономические и военные аспекты гипотетического мира с Россией, замалчивая самую болезненную тему – положение с правами человека. На оккупированных территориях систематически нарушаются фундаментальные права, закреплённые во Всеобщей декларации прав человека: право на жизнь, свободу и личную неприкосновенность (ст. 3); недопустимость пыток и унижающего достоинство обращения (ст. 5); право на признание правосубъектности (ст. 6), защиту от дискриминации и равенство перед законом (ст. 7); право на эффективное восстановление в правах (ст. 8); недопустимость произвольного ареста или задержания (ст. 9), произвольного вмешательства в личную жизнь, посягательства на жилище и тайну корреспонденции (ст. 12); право на свободу убеждений и их выражения (ст. 19); право на свободу мирных собраний и ассоциаций (ст. 20).

Но есть ещё одно фундаментальное право, не сформулированное в Декларации, однако без него мы не можем считаться цивилизованными людьми, – право на идентичность. Никто не должен отрицать идентичность другого человека. Однако на оккупированных же территориях россияне не просто отрицают украинскую идентичность, но и подвергают репрессиям всех, кто её обнаруживает в себе.

Николай Карпицкий. Взгляд на мирные переговоры из Украины: если путаете войну с конфликтом, то можете капитуляцию принять за мир

Источник: Postimees 05.03.2026.
URL: https://rus.postimees.ee/8427168/nikolay-karpickiy-vzglyad-na-mirnye-peregovory-iz-ukrainy-esli-putaete-voynu-s-konfliktom-to-mozhete-kapitulyaciyu-prinyat-za-mir

Дональд Трамп продолжает оказывать сильное давление на Киев с расчетом склонить Украину к заключению мирного соглашения. Проживающий в прифронтовом Славянске философ, общественный деятель Николай Карпицкий пишет, что из Украины ситуация выглядит так, как будто цель переговоров не в достижении мира, а в том, чтобы Киеву, Москве и Брюсселю не поссориться с Трампом.

Многие жители Запада морально поддерживают Украину. Однако на расстоянии трудно оценить суть происходящего в Украине. И только когда вы заглядываете войне в глаза, только тогда можно осознать масштаб и иррациональность зла, которое принесла с собой Россия. Зло, которое можно рационально объяснить, не так пугает. Например, если вы ищете причины войны в конфликте политических позиций, территориальных спорах или экономических интересах.

Но этот путь ведет к ложному выводу, что с агрессором можно договориться, если пойти ему на уступки. Часто политики на Западе, Востоке и «глобальном Юге» как мантру повторяют заклинание: пусть в Украине наступит мир даже ценой территориальных уступок – лишь бы люди перестали гибнуть. Именно такую позицию декларирует и американский президент Дональд Трамп, пытаясь заключить «сделку о мире».

Однако в Украине мало сторонников такого исхода войны, потому что мы воюем не за территории, а за людей, живущих на своей земле, и просто хотят жить своей привычной жизнью со всеми ее повседневными проблемами.

Украинцы оплачивают каждый день переговоров своими жизнями, страданиями и разрушениями

Трамп мог обеспечить Украину достаточным количеством вооружений, чтобы лишить Москву иллюзий скорой победы на поле боя и вынудить к подписанию мира. Но президент США предпочел порционное политическое давление. Поскольку Украина не имеет ядерного оружия и достаточных ресурсов для контрнаступления и находится в более слабой позиции, основное давление оказывается именно на нее.

Понимает ли Дональд Трамп, что украинцам уже сейчас приходится расплачиваться за переговоры? Как только в январе 2026 года делегации начали встречаться, Россия усилила удары по гражданским объектам и жилым кварталам, стремясь заморозить Украину путем разрушения ее энергетической инфраструктуры.

Однако в конце января случилось чудо: Трамп заявил, что попросил Путина неделю не бить по украинской энергосистеме из-за морозов. Звучало как фантастика – и фантастикой оказалось. На самом пике холодов Россия нанесла массированный удар по Киеву, оставив город без электричества и отопления.

После этого Трамп заявил, что именно так все и было согласовано: мораторий начинался в период оттепели и заканчивался в разгар морозов. Из Украины это выглядит так, будто США совместно с Россией оказывают давление на Зеленского, вынуждая его согласиться на абсолютно неприемлемые условия капитуляции.

Война или конфликт

Хотя Трамп говорит об украинско-российской войне, для достижения мира в Украине он пытается использовать те же инструменты, что и в случае конфликта между Пакистаном и Афганистаном или Таиландом и Камбоджей. Американский президент уверен, что всегда можно сделать конфликтующим сторонам выгодное предложение, чтобы они сложили оружие и начали активно торговать друг с другом, зарабатывая «много денег». Однако для Украины это не территориальный конфликт, как между упомянутыми странами, а настоящая, долгая и кровавая война за выживание.

Вооруженный конфликт – это способ разрешения противоречий между политическими субъектами с применением оружия и боевой техники. О конфликте корректно говорить, когда существует спор, допускающий его разрешение путем взаимных уступок. Если же цель одной из сторон заключается в ликвидации другой, то это уже не конфликт, а война на уничтожение.

Официальная доктрина России – ликвидация государственности Украины и растворение украинской нации в русской общности. Поэтому, с украинской позиции, столь же ошибочно называть войну России против Украины конфликтом, как называть Холокост конфликтом между евреями и нацистами.

Дональд Трамп считает, что поставки оружия Украине мешают склонять стороны к взаимным уступкам. И Владимир Путин заинтересован в том, чтобы на Западе продолжали воспринимать войну против Украины как конфликт, ведь это напрямую влияет на объемы и характер военной помощи Киеву. Именно поэтому кремлевская пропаганда стремится сформировать у западной аудитории ложное представление, будто речь идет о спорных территориях и политических разногласиях, а не о намерении уничтожить Украину как страну со своей культурой.

Западные медиа и политические лидеры для оценки происходящего в Украине не боятся использовать термин «война». Однако премьер-министр Индии Нарендра Моди последовательно называет войну в Украине конфликтом, и вслед за ним так же поступают индийские медиа.

Этот же термин «конфликт» использует президент Бразилии Луис Игнасиу Лула да Силва, а также лидеры ряда стран так называемого «глобального Юга», руководители государств Средней Азии и военные союзники Москвы – Беларусь, Иран и Северная Корея.

Вопрос терминологии в международной политике – это не просто выбор слов, а отражение официальной позиции страны. Использование слова «конфликт» позволяет уклониться от однозначной оценки России как агрессора и демонстрировать ложный нейтралитет, позицию «над схваткой». Возможно, таким образом политические лидеры стремятся дистанцироваться от обвинений в военной помощи или в сотрудничестве с Россией, которое помогает Путину финансировать войну.

Голосование на Генеральной Ассамблее ООН 24 февраля в поддержку Украины в четвертую годовщину начала полномасштабного вторжения России ясно показало, кто считает войну конфликтом: это 12 стран, проголосовавших против резолюции, и 51 страна воздержавшаяся при голосовании. Среди них все упомянутые мною якобы нейтральные государства.

К сожалению, среди них оказались и США. Но 107 стран, проголосовавших в поддержку Украины, дали Путину понять, что считают Россию агрессором, ведущим полномасштабную войну. Сам Путин не любит называть войну в Украине ни войной, ни конфликтом.

Украина для Путина – просто военный трофей

Для украинцев неприемлемо называть войну за выживание конфликтом, поскольку само стремление выжить не может быть предметом спора или компромисса. Для Путина термин «конфликт» также неприемлем, но по другой причине: конфликт предполагает наличие как минимум двух субъектов, тогда как он принципиально отказывается признавать субъектность Украины.

Ведь охотник не считает добычу субъектом и потому не воспринимает охоту как конфликт между собой и добычей. Понятие «военный конфликт» Путин употребляет лишь в тех случаях, когда угрожает войной странам НАТО.

С точки зрения Путина, украинский народ и украинская власть лишены субъектности, а потому переговоры о мире с ними лишены смысла. Он допускает лишь имитацию переговоров с украинской делегацией. Прямая встреча Путина и Зеленского разрушила бы всю конструкцию российской пропаганды, основанную на отрицании субъектности Украины.

По этой же причине Россия не хочет дать гарантии мира Украине в случае подписания соглашения о прекращении войны – ведь гарантии можно дать только субъекту. А для Путина Украина – это просто военный трофей.

Но и термин «война» Путин не готов использовать, поскольку это слово пугает граждан России, всю жизнь боровшихся за мир. Тем более что признание войны в Украине войной влечет ответственность за ее последствия. Поэтому кремлевский вождь прибегает к эвфемизму «специальная военная операция». Один из немногих мировых лидеров, кто его понимает – китайский лидер Си Цзиньпин, который также использует эвфемизмы: «украинский кризис» или «ситуация в Украине».

Цель войны – уничтожение украинской идентичности

Любая форма признания субъектности Украины противоречит цели войны, которую Владимир Путин сформулировал уже в первый день вторжения и от которой он никогда не отказывался. Для ее обозначения был выбран термин «денацификация», которому придали принципиально новый смысл: ликвидация украинской идентичности и, как ее ключевого элемента, украинской государственности.

Подобные установки озвучиваются и в публичном пространстве, в том числе на площадках Госдумы РФ, а затем практически реализуются на оккупированных территориях. Там человека могут арестовать и подвергнуть пыткам лишь за использование украинского языка. В самой России любого, кто переведет даже небольшую сумму в украинский благотворительный фонд помощи мирным жителям, могут осудить как «спонсора терроризма». Поскольку российская власть отрицает субъектность украинского народа и его право на существование, с ее точки зрения подобные действия также являются преступлением.

Слова «специальная военная операция» используются для маскировки подлинных целей и сути войны. Россия ведет настоящую широкомасштабную войну, прибегает к массовым актам террора против мирного населения Украины – бомбардировкам жилых кварталов и объектов гражданской инфраструктуры, совершает пытки и убийства на оккупированных территориях.

Однако на трехсторонних переговорах, инициированных Трампом, гуманитарное измерение войны практически не обсуждается: речь не идет о прекращении атак против гражданского населения или о защите прав людей на оккупированных территориях и, в первую очередь, права на жизнь.

Из Украины все выглядит так, как будто цель переговоров не в достижении мира, а в том, чтобы Киеву, Москве и Брюсселю не поссориться с Трампом. Поэтому переговоры ведутся не по существу, а носят характер «деловой игры». Участники тщательно обсуждают технические детали мирного соглашения в гипотетической ситуации, если Путин изъявил бы желание прекратить войну.

Безусловно, Украине жизненно необходимо перемирие для решения множества внутренних задач, в том числе связанных с обороной. Однако ей точно не нужна имитация мирных переговоров в тот момент, когда Россия ведет подготовку к весенне-летнему наступлению на Славянск и Краматорск, откуда открывается путь для наступления вглубь страны по степной зоне, где сложно обороняться.

И выбора у украинского народа нет, потому что если российская армия прекратит стрелять, наступит мир. Если Вооруженные силы Украины прекратят боевые действия, исчезнет Украина.

Российское имперское сознание // Словарь войны

Источник: PostPravda.info. 23.02.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/slovar-voyny/russian-imperial-consciousness-rus/

Насколько различно украинцы и россияне относятся к собственной стране? Почему, несмотря на смену режимов и идеологических систем в России, остается неизменным одно – постоянная военная экспансия. Что такого в структуре имперского сознания России, что не позволяет ей жить в мире с соседями? На эти вопросы отвечает Николай Карпицкий в статье «Российское имперское сознание» для «Словаря войны» на PostPravda.Info.

Российское имперское сознание

Российское имперское сознание зародилось в период Московского царства, когда Россия ещё не была империей. В его основе лежит идентификация не со своей страной, как общей судьбой, а с властью, которой доверили свою судьбу. Социально-политическое устройство России могло изменяться, а стремление к расширению за счёт военной экспансии оставалось прежним.

Страна как общая историческая судьба

Государство – это социальное попятите, которое соотносится с территорией юрисдикции национальной правовой системы. Страна – это культурно-историческое понятие, которое охватывает жизненное пространство общности людей, объединённых чувством общей судьбы. Такой общностью может быть как один народ, так и несколько народов, совместно проживающих на данной территории.

Человек воспринимает свою страну не только в географическом измерении – как территорию с определённым ландшафтом, и не только в социально-политическом – как государственную систему, но и в экзистенциальном измерении – как общую историческую судьбу. В условиях войны чувство общей судьбы проявляется в бескорыстной готовности защищать страну и помогать людям. В Украине в период полномасштабного вторжения России это выразилось в массовом героическом сопротивлении агрессии, в развитии волонтёрского движения, а также в сохранении надежды на освобождение у людей, оказавшихся в оккупации. Это чувство не зависит от отношения к конкретным политическим силам или от того, кто именно возглавляет государство в данный исторический момент. Люди могу критически относиться к украинской власти, но это никак не влияет на экзистенциальное восприятие Украины как их общей судьбы.

Существует принципиальное различие в том, как понимают собственную страну россияне и украинцы. Для носителя российского имперского сознания любая территория, находящаяся под контролем центральной власти, считается Россией, даже если это историческая территория другой страны. Поэтому для россиян оккупированные территории Украины уже являются Россией. Для украинцев, напротив, своя страна – это общая судьба, а не подконтрольная территория той или иной власти, поэтому для них Украина остаётся единой страной пока они сохраняют чувство общей судьбы с соотечественниками в оккупации.

Чувство общей судьбы

Судьба – это общий смысл, который связывает исторические события и события личной жизни. В экзистенциальном опыте судьба переживается в чувстве причастности социальной общности, которая придает собственной жизни новую осмысленность и ценность.

Идентификация человека с социальной общностью осуществляется на основе определённых признаков. Например, народ может объединяться на основе языка, культуры или религии, однако эти признаки не является универсальными. Один народ может говорить на нескольких языках, а разные народы могут использовать один язык. То же самое можно сказать в отношении культуры и религии. Необходимым признаком, без которого не может быть народа – чувство общей судьбы. Более того, человек другой культуры, говорящий на другом языке, может приехать в страну и разделить с её народом общую судьбу. В этом смысле страна – это земля, которая связана с чувством общей судьбы того или иного народа.

Если социальная общность формируется на основе идеологии, то это приводит к тоталитарной системе, в которой дискриминации или репрессиям подвергаются все, кто признаётся идеологически чуждым. Напротив, общность на основе экзистенциального чувства общей исторической судьбы исключает тоталитаризм. Понимание своей страны как общей исторической судьбы предполагает признание, что люди могут иметь разные убеждения, и среди них есть те, кто понимает историческую судьбу иначе и не чувствует единство со своей страной.

После вторжения России в 2014 году волонтёры со всей Украины помогали пострадавшим от агрессии жителям независимо от их политических взглядов и от того, какую сторону они поддерживали. Даже когда определённые жители Украины больше верили России, украинские волонтёры все равно считали их украинцами, так как чувствовали, что связаны с ними общей судьбой. Этот пример показывает, что экзистенциальное чувство общности со своей страной не может быть навязано. Как только оно начинает насильственно навязываться другим, происходит его перерождение в имперское сознание.

Агрессивная форма имперского сознания

В имперском сознании чувства общности со страной приписывается тем, у кого этого чувства нет. Однако насильственно навязать можно не чувство, а только идеологическую установку. Поэтому такая абсолютизация чувства общности в виде обязательной для всех нормы может существовать только в форме имперской политической идеологии. В этом случае отсутствие этого чувства интерпретируется как предательство или преступление.

В наиболее агрессивной форме имперского сознания общая историческая судьба приписывается не только всему населению собственной страны, но и соседним народам за её пределами. В частности, в российском имперском сознании всем украинцам приписывается чувство общности с Россией и на этом основании отрицается украинская идентичность, украинский язык и сама Украина как отдельная страна. Украинцы, которые с этим не согласны, воспринимаются как предатели России и враги, подлежащие уничтожению.

Россияне не представляют себе Россию как обычную страну вне империи. Поэтому на Россию не распространяется понимание страны как общей судьбы. У самих россиян представление о России формируется на основе понимания их общей судьбы с агрессивной военной империей, существование которой предполагает постоянную экспансию и требует регулярных человеческих жертв. Война России против Украины поставила перед каждым из них экзистенциальный вопрос: связывает ли он и дальше свою судьбу с империей и центральной властью или ищет иную форму общности судьбы с той землей, на которой он живёт. Но для этого ему необходимо преодолеть тот страх утраты идентификации с империей, благодаря которому постоянно воспроизводится российское имперское сознание. Лишь в этом случае откроется возможность формирования новых идентичностей на основе общей судьбы с народами и землями, насильственно включенными в состав империи.

Николай Карпицкий

Словарь войны

Николай Карпицкий. Зима в Славянске: цель – выжить вместе с Украиной

Источник: PostPravda.info. 11.02.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/novosti-s-fronta/winter-in-sloviansk-rus/

«Это самая тяжелая зима в Славянске за все годы войны», – считает Николай Карпицкий. Все четыре года войны он провёл в этом прифронтовом городе. Специально для PostPravda.Info он рассказывает, как житель Славянска выдерживает холод, который враг использует как оружие.

Зима в Славянске: холод как оружие

Россия использует против мирных жителей Украины не только бомбы и дроны, но и холод. Хотя объективно обстрелы опаснее холода, однако психологически холод переживается тяжелее. К опасности погибнуть в любой момент со временем привыкаешь: сначала, когда рядом раздаются взрывы, очень не по себе, но потом перестаешь реагировать. Однако к холоду привыкнуть невозможно.

Я живу недалеко от фронта, и здесь к холоду добавляется ещё один фактор, который ломает людей, — неопределённость. Каждый переносит её по-своему; я могу рассказать о собственном опыте.

Январь выдался холодным. С началом морозов Россия начала целенаправленно бить по украинской энергосистеме, пытаясь заморозить страну. Основной удар пришёлся на Киев. Люди в многоэтажных домах без электричества оказываются как в ловушке: нет ни света, ни воды, невозможно нормально пользоваться туалетом, дом постепенно промерзает. Там, где коммунальные службы понадеялись на удачу и не слили воду из батарей, полопались трубы.

Пока внимание врага было сосредоточено на столице, в Славянске, где я живу, было легче — отключения электричества случались редко и были кратковременными. Если бы свет отключали так же, как в Киеве, мой дом этого не выдержал бы.

Типичные частные дома в Украине не приспособлены к сильным холодам, а когда их строили, о возможности войны никто не думал. В одном из таких домов живу и я. Кухня находится в пристройке, отдельно от основного дома; там же стоит газовый котёл, который подаёт тепло в дом по трубе, соединяющей два строения. Если электромотор остановится, вода перестанет циркулировать, и дом быстро замёрзнет.

В конце января началась оттепель, но на рынке люди с тревогой обсуждали аномальные февральские морозы, которые ожидались на следующей неделе. И тут Трамп заявил, что попросил Путина приостановить удары по энергетике на неделю, потому что очень холодно. Это звучало как фантастика, но очень хотелось верить — плана «Б» на случай длительного отключения электричества у меня не было.

Путин дождался пика морозов, и 3 февраля российская армия нанесла удар всем, что успела накопить за дни «перемирия»: по сообщению Зеленского — 32 баллистические ракеты, 11 других ракет, 28 крылатых ракет и 450 ударных дронов. Трамп подтвердил, что Путин обещание выполнил — просто договорённость, по его словам, была именно такой.

Без отопления при минус пятнадцати

Сутки с 3 на 4 февраля стали для меня самыми тяжёлыми за всё время войны. И одновременно они как в зеркале отразили моё восприятие войны за все четыре года. Электричество отключилось днём — так же внезапно, как началось вторжение 24 февраля 2022 года. С одной стороны, ты понимаешь, что это может случиться, с другой — психологически невозможно представить это как реальность. А когда это всё же происходит, ты оказываешься в совершенно другой реальности, к которой не готов — будь то война или отключение света при пятнадцатиградусном морозе.

Первая реакция — надежда, что это ненадолго. Дом ещё держит тепло, сварен суп. Такая же надежда была и в первые дни вторжения: нужно продержаться три дня, …десять дней, а потом случится чудо — западная помощь, контрнаступление, Россия отступит. Но война продолжается, а ресурсы постепенно истощаются…

Наступает ночь, света нет, и становится ясно, что произошло что-то серьёзное. Самое томительное — неопределённость. Я живу на окраине города и оказываюсь в полной информационной изоляции. Не знаю, локальная ли это авария или глобальная. Возможно, электричество появится в следующую секунду, а возможно, что – никогда. То же самое ощущение было во время нашего контрнаступления осенью 2022 года: надеешься, что война закончится быстрой победой, но столь же вероятно, что она будет длиться неопределённо долго.

Хочется заснуть и проснуться, когда свет уже будет. Я засыпал и просыпался много раз, и каждый раз становилось всё холоднее. Пришлось взять ещё одно одеяло и два пледа. Утром надеваю пятый свитер и куртку и хожу по дому, чтобы согреться. Мороз продержится ещё несколько дней — без электричества до потепления не дотянуть. Подобным образом выглядит война на истощение: кто выдохнется раньше — агрессор или мы? У России несопоставимо больше ресурсов и постоянный приток добровольцев, готовых за деньги убивать нас.

Я открыл холодильник настежь — пусть от холода в доме будет хоть какая-то польза. Разогреваю суп на свечке. Кастрюля отдаёт тепло комнате почти с той же скоростью, с какой получает, но за два часа суп всё-таки стал тёплым. Пока хожу по комнате туда-сюда, холод ещё терпим, однако с каждым часом становится всё хуже. Если температура в доме опустится ниже нуля, лопнут батареи, и тогда уже не будет разницы, в доме ты или снаружи.

Почти сутки нет света, и неопределённость давит всё сильнее. Возможно, снаружи труба уже промёрзла… Сознание разрывается между надеждой, что через мгновение загорится лампочка, и воображением, рисующим апокалиптическую картину войны, где уже нет надежды на выживание. Теперь главная задача уже не столько в том, чтобы дождаться света, сколько в том, чтобы сохранить внутреннее спокойствие. Для этого я отрешаюсь от ожидания «следующего момента» и сосредотачиваюсь на том, что «здесь и теперь».

Подступает ненависть ко всем, кто поддерживал Путина, особенно к моим знакомым россиянам. Если впустить ненависть в себя, то я просто растворюсь в ней. Чтобы отрешиться от ненависти, ищу опору внутри себя, в моменте «здесь и теперь». Какой бы ни была страшной жизнь, каждый конкретный момент жизни самоценен, и я стремлюсь его прожить полноценно, пусть даже если в следующий момент погибну в своём доме от дрона или бомбы. Вместе с ненавистью я отрешаюсь от ожиданий и от картины реальности, которую рисует воображение.

Почему к холоду невозможно привыкнуть? Я могу по инерции заниматься своими делами, пока бомбят, но чтобы согреться, нужно дополнительно прилагать усилия. Я хожу по комнате, чтобы согреться, но сколько так смогу — день, два? Холод невозможно по инерции переждать.

По инерции можно заниматься повседневными делами даже в минуты опасности, если эти минуты не требуют борьбы за выживание. Так возникает привыкание к войне. Этому привыканию способствуют аналитики и публицисты, рисующие оптимистическую картину будущих российских неудач и украинских успехов. В первый год войны это поддерживало нас, помогало мобилизовать психические силы. Но у войны есть и другая сторона: рано или поздно она добирается до каждого, заставляя бороться за свою жизнь. К этому, как и к холоду, привыкнуть невозможно, потому что требуются постоянные усилия, а психические силы человека ограничены.

Целеполагание – выжить вместе с Украиной

Что значит прожить момент «здесь и теперь»? Если воспринимать этот момент внутри потока психических переживаний, никаких сил не хватит выдержать то, что каждое мгновение приносит война. Полноценно прожить его можно лишь опираясь на целеполагание, которое не зависит ни от психических переживаний, ни от внешних обстоятельств. Только оно раскрывает осознание собственного существования в моменте «здесь и теперь», и это существование самоценно. Отсюда вытекает намерение — полноценно проживать этот момент вопреки холоду, войне и опасности погибнуть в следующую минуту. Это намерение воплощается в целеполагании выживать вопреки всему. Но выжить не за счёт других, а вместе с другими. В условиях войны это означает — выживать вместе с Украиной, независимо от того, насколько силён враг.

Это целеполагание придаёт силы и наделяет жизнь смыслом. Даже когда нет света и интернета, невозможно включить ноутбук, а я вынужден ходить по комнате, чтобы согреться, я всё равно могу что-то делать для Украины — например, составлять в голове тексты будущих публикаций.

Электричество дали спустя сутки. Трубы промёрзли, но не до конца — вода едва течёт по ним, поэтому дом не отогревается. Мне ещё не так тяжело. Людям со стариками и детьми, запертыми в многоэтажных домах, намного тяжелее. Впереди ещё морозы и новые отключения электричества. Борьба продолжается.

Ответственность // Словарь войны

Источник: PostPravda.info. 05.02.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/slovar-voyny/personal-and-collective-responsibility-rus/

 

Что такое ответственность и как чувство ответственности связано с признанием человека свободным гражданином, а не крепостным и не рабом. Почему одни россияне признают коллективную ответственность за войну, а другие возмущаются тем, что на них распространяют ответственность за преступления режима, к которым они не причастны? Чтобы ответить на эти вопросы, Николай Карпицкий в очередной статье «Словаря войны» на PostPravda.Info объясняет, каким образом проявляется персональная и коллективная ответственность.

Ответственность

Ответственность проявляется в готовности отвечать за своё бездействие, свои поступки и их последствия, даже если эти последствия обусловлены не зависящими от человека обстоятельствами. Вина – это моральная или правовая оценка поступков человека, предполагающая моральное осуждение или правовое наказание. Ответственность же – это обязанность человека определить своё отношение к своим прошлым поступкам либо к обстоятельствам, которые требуют определённых действий в будущем. Таким образом, вина возможна только в отношении уже совершённых поступков, тогда как ответственность может относиться не только к прошлому, но и к будущему. Например, если взрослый встречает потерявшегося ребёнка, он становится ответственным за ближайшее будущее этого ребёнка.

Поскольку люди склонны уклоняться от ответственности за свою вину, общество выработало юридические механизмы принудительного привлечения к ответственности.

Ответственность за фактическую вину в прошлом реализуется в готовности отвечать за последствия; ответственность за будущее – в поступках; ответственность за чужие преступления, к которым человек оказался невольно сопричастен в силу места жительства или гражданства, в выражении своего отношения к преступлениям и их последствиям. Поэтому игнорирование захватнической войны, развязанной собственным государством, является проявлением безответственности, за которую человек несёт персональную вину.

Ответственность могут осознавать только свободные и дееспособные люди, поэтому предъявлять человеку требование быть ответственным – значит признавать его свободным и дееспособным. Осознавать ответственность за преступления государства могут лишь конкретные люди, которые его представляют; если же они отказываются от этой ответственности, то утрачивают право говорить от имени государства. Требование к россиянам взять ответственность за захватническую войну и военные преступления России предполагает отношение к ним не как к рабам или крепостным, а как к гражданам, обладающим субъектностью и свободой воли. Отказ брать ответственность за преступления собственного государства означает утрату субъектности. Поскольку это требование относится ко всем дееспособным гражданам России, оно предполагает коллективную ответственность россиян за войну.

Коллективная ответственность

Коллективная ответственность за захватническую войну – это обязанность воплотить в поступках своё отношение к агрессивной войне и её последствиям. Если персональная ответственность обусловлена собственными действиями человека или его сопричастностью действиям других, то коллективная ответственность определяется ситуацией и обстоятельствами – в частности, является ли человек гражданином государства-агрессора, проживает ли на его территории и т. д.

Сопричастность чужим действиям может быть прямой – если это осознанные действия, направленные на поддержку войны, – и косвенной, когда человек занимается своим делом, платит налоги, и, возможно, по своим убеждениям не поддерживать войну. Однако своей повседневной деятельностью он невольно поддерживает государство, что ведет войну. В обоих случаях ответственность носит персональный характер, поскольку зависит от степени вовлечённости конкретного человека в поддержку войны. Так, степень вовлечённости работников военных предприятий отличается от степени вовлечённости пенсионеров и т. д.

Коллективная ответственность обусловлена обстоятельствами – в данном случае тем, что Россия ведёт войну от имени всех россиян. Поэтому все россияне, включая тех, кто уехал из России и не сопричастен действиям российской власти, всё равно несут коллективную ответственность за действия государства. Эта ответственность может иметь моральный, правовой, политический и экзистенциальный характер.

Коллективная моральная ответственность обязывает каждого гражданина определить своё моральное отношение к собственным действиям или бездействию. Если же человек продолжает жить так, будто война не имеет к нему никакого отношения, то в его повседневности обесценивается опыт жизни людей, переживших войну, что разрушает саму возможность общения с ними. По этой причине многие украинцы не желают общаться с россиянами.

Коллективная политическая ответственность за войну распространяется на всех граждан государства-агрессора, поскольку они не смогли остановить своё правительство, развязавшее агрессивную войну. Эта ответственность проявляется в согласии на политическое наказание за войну: репарации, ограничение права самостоятельно определять судьбу своей страны, частичную или полную утрату государственного суверенитета, вплоть до демонтажа государства.

Коллективная правовая ответственность за войну не означает признания коллективной вины и проявляется в обязанности любого гражданина государства-агрессора дать отчёт о собственных действиях или бездействии в период войны с целью их правовой оценки. Только в том случае, если выявляется причастность к военным преступлениям – например, если человек программировал запуски ракет или проводил пропагандистские мероприятия среди школьников, – суд обязан установить степень его персональной вины и определить наказание.

Коллективная экзистенциальная ответственность за войну возникает на основе идентичности и проявляется в форме стыда за свою страну и сообщество.

Субъективное переживание коллективной ответственности

У одних коллективная ответственность вызывает чувство стыда, у других – чувство несправедливости из-за того, что она распространяется и на них. Многие в России, в том числе среди тех, кто поддерживает Украину, задаются вопросом: «Почему я должен нести ответственность за действия Путина, которого ненавижу и который сломал мне жизнь?» Некоторые воспринимают коллективную ответственность как уравнивание жертв и палачей и спрашивают: «Несут ли жертвы сталинского ГУЛАГа ту же коллективную ответственность за преступления СССР, что и палачи из НКВД?»

Однако войну России против Украины ведут не отдельные преступники, а вся государственная система, в которую включены и все граждане, в том числе и выступающие против войны. Это вызывает у людей, не поддерживающих войну, чувство стыда за свою страну и за преступления, совершаемые от их имени. Именно это чувство стыда и приводит к осознанию коллективной ответственности.

Николай Карпицкий

Словарь войны

Николай Карпицкий. Трёхсторонние переговоры о мире в Украине. Участники как будто из разных параллельных миров

Источник: PostPravda.info. 27.01.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/svoboda-slova/trojstronne-negocjacje-pokojowe-rus/

Трехсторонние переговоры между Украиной, Россией и США по урегулированию войны завершились 24 января 2026 года в Абу-Даби. Стороны договорились продолжить переговоры 1 февраля. Но возможен ли мир, если стороны принципиально не понимают друг друга, потому что по-разному мыслят и живут в разных картинах мира?

Участники переговоров по-разному видят реальность

Перед войной Европа считала, что живёт с Россией в одном мире, где завоевательные войны невозможны. Исходя из этого, она не готовилась к войне и даже помогала России укрепляться. Европейцы исходили из того, что войны бессмысленны, потому что право собственности и границы определяются не силой, а юридическим признанием.

Для современного цивилизованного человека неважно, чьи солдаты находятся на территории: правовой статус от этого не меняется. Если кто-то силой захватил чужую собственность, он всё равно не становится её владельцем. В России же преобладает иное представление: у кого сила, тому принадлежит территория и всё, что на ней находится. Отсюда, например, убеждённость, что США воевали в Ираке ради нефти. Когда я спрашивал, как это можно представить? Ведь не могут же сами американские солдаты качать нефть, сначала же надо её купить. – Люди просто не понимали вопроса. Для них сама мысль, что собственность не зависит от военного присутствия, была непонятна.

Эта разница в восприятии ясно проявилась в 2014 году. Большинство россиян считало, что Крым стал российским, потому что там находятся российские войска. С точки зрения международного права это не так: юридически Крым остаётся частью Украины, и только она имеет право принимать по нему легитимные решения. Показательный пример – российский археолог из Эрмитажа Александр Бутягин – проводил раскопки в Крыму без разрешения Украины и после этого поехал в Польшу, где 10-11 декабря был арестован. Он даже подумать не мог, что по европейским законам является преступником.

Даже после оккупации Крыма и части востока Украины Европа долго считала происходящее аномалией и продолжала верить, что с Россией можно договориться. Ведь даже СССР в 1975 году признал принцип нерушимости границ, а последняя попытка аннексии другого государства – захват Кувейта Ираком в 1990 году – закончилась жёстким наказанием.

Однако российское общественное сознание во многом архаично. В нём сила важнее права, и поэтому агрессивные амбиции российской власти понятны, а вера европейцев в верховенство закона – нет. В этой картине мира Россия имеет право на любые территории, которые когда-либо ей принадлежали, и если она может ввести туда войска, то территория считается её, независимо от международного права.

Переговоры – поиск решений в правовом поле, площадка для сделки или легитимация успехов агрессора?

Глубокое непонимание позиции России со стороны Европы привело к её дипломатической победе в феврале 2015 года – подписанию «вторых минских соглашений» при участии Франции и Германии. По этим договорённостям Украина должна была провести выборы на оккупированных территориях до возвращения контроля над границей, а затем легализовать пророссийские вооружённые формирования, которые ранее остановила силой. Франция и Германия настаивали, что альтернативы «минскому формату» нет, не понимая, что речь идёт не о политическом споре в рамках права, а о захвате страны в варварском средневековом смысле слова.

Сегодня возникает вопрос: о чём Украина вообще может договариваться с Россией, которая не признаёт ни украинскую идентичность, ни право Украины на существование? Реально – лишь о перемирии, потому что представления о мире у сторон настолько различны, что согласовать полноценный мирный договор невозможно. Но именно о перемирии речь не идёт: Россия продолжает наступление, а США не сделали ничего, чтобы загнать войну в позиционный тупик, без которого переговоры о перемирии невозможны. Что ещё хуже, у нынешней американской администрации своё видение мирового порядка – отличное и от российского, и от европейского, – что окончательно превратило перспективы договорённостей в мираж.

Российское представление о мировом порядке откатилось к средневековью: миром правят насилие и жестокость. Европейский подход противоположный – он основан на праве и ценностях, которые важнее выгоды. Представление Дональда Трампа тоже архаично, но не настолько: оно скорее соответствует логике XIX века. Трамп не воспринимает ценности и считает, что мировой порядок держится на сделках, основанных на выгоде, а стабильность обеспечивает доминирование сильнейшей державы. Он не хочет войн и пытается силой принуждать стороны к соглашениям, считая это основанием для Нобелевской премии мира.

Европейцы не понимают Трампа, а он не понимает Путина: могут ли переговоры быть результативными?

Обсуждения условий мира идёт между сторонами, которые по-разному воспринимают реальность. Европейские лидеры не понимают Трампа и считают, что он разрушает мировой порядок. Трамп же уверен, что исходит из очевидных для всех вещей и думает, что якобы понимает Путина. Но это ошибка: реальность Путина ещё более архаична, чем реальность Трампа.

Это непонимание хорошо видно на примерах. Европейцам непонятен смысл «Совета мира» под руководством Трампа с входным взносом в миллиард долларов, когда те же задачи уже решает ООН. Для них это выглядит как подмена международных институтов личным доминированием. Для Трампа же международные структуры не могут быть выше национальных, а «Совет мира» – это клуб для сделок, в котором хозяин устанавливает правила и берёт плату за вход.

Европейцам также непонятна претензия Трампа на Гренландию, сам факт которой уже ставит под сомнение НАТО. Трамп уверен, что мир держится на праве сильного, и его право на Гренландию как лидера самой мощной страны должно быть очевидно. Он считает несправедливым, что это признаёт лишь Путин, а не европейские лидеры. В этой логике понятна его демонстративная дружелюбность к Путину: если Европа – конкурент в Арктике, то Россия – военный противовес Европе, полезный для давления и сделок.

Самым странным выглядел эпизод, когда Трамп забрал Нобелевскую медаль у Марии Корины Мачадо. Это вызвало насмешки, но Трамп искренне уверен, что медаль принадлежит ему и что это очевидно всем, поскольку именно его сильное лидерство останавливает войны. Поэтому он обязан забрать медаль, чтобы в этом ни у кого не возникало сомнений.

Украина исходит из европейских ценностей и правового миропорядка. У Трампа – архаичное видение XIX века, у Путина – средневековое времен Московского царства. Каковы шансы на успех переговоров при таких условиях? Допускаю, что какие-то могут быть, однако главным приоритетом остаётся укрепление обороноспособности Украины.

Николай Карпицкий. Экзистенциальный опыт войны

Источник: PostPravda.info. 19.01.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/novosti-s-fronta/the-existential-experience-of-war-rus/

Экзистенциальный опыт – это все, что влияет на отношение к жизни, и для многих сейчас центральное место в этом опыте занимает война. Особенно для тех, кто живет в прифронтовой зоне. Экзистенциальный опыт войны включает не только то, что человек наблюдает – бомбёжки, кризис инфраструктуры жизнеобеспечения, разрушение гибель людей, но и то, что переживает внутри себя. Однако внутренний опыт приобретает экзистенциальную ценность лишь тогда, когда ненависть преодолевается в намерении, страх и бездействие – в поступках, чувство неопределённости и иллюзорные ожидания – в видении будущего.

Экзистенциальный опыт войны – это не просто знание, а понимание, которое изменяет человека

В 2022 году я решил остаться в Славянске. Город постоянно обстреливали, но намного страшнее выглядела перспектива оккупации. Тогда я по три раза в день отслеживал новости с фронта: ситуация драматически ухудшалась, и было непонятно, уцелеет ли наш город. Можно было перебраться в тыл или за границу, но тут мой дом. Была и другая причина остаться: только непосредственная близость к войне могла дать мне подлинное понимание, чтобы я мог писать о ней. Знание и  понимание опыта жизни – не одно и то же. Знание – это владение информацией. Подлинное понимание, иначе говоря, понимание в экзистенциальном смысле – это осмысление знания на основе собственного жизненного опыта.

Ненависть в экзистенциальном опыте войны

Ненависть. Вот, ты живешь своей обычной жизнью – работа, бытовые заботы, отношения, – и вдруг кто-то без какой-либо причины пытается тебя убить. Целое государство работает на эту цель. Ты обращаешься к знакомым и родственникам в России, но вместо слов поддержки, слышишь обвинения в нацизме и одобрение вторжения. После 24 февраля 2022 г. многие жители Украины потеряли свои дома, работу, близких и уже четвёртый год вынуждены бороться за выживание. Поэтому неудивительно, что среди них возникает всепоглощающая ненависть ко всему, что ассоциируется с Россией.

В первые месяцы войны эта ненависть помогла украинскому обществу мобилизоваться, но со временем она становилась все более деструктивной. Ведь ненависть невозможно держать в себе – она просто сжигает изнутри. Возникает потребность выплеснуть её хотя бы в соцсетях. Но тексты с проклятиями в адрес врага сами враги не читают. Зато читают друзья, которым эта ненависть транслируется.

Так, передаваясь от человека к человеку, ненависть нарастает, как снежный ком, однако её адресат остаётся недосягаемым. Ведь ни Путин, ни его окружение не читают наши посты. Поэтому накопленная агрессия начинает смещаться на ближайшие цели: сначала на коррупционеров и некомпетентных бюрократов, потом на украинских политиков, общественных и религиозных деятелей, замалчивающих проблемы, затем на тех, кто испытывает к ним уважение, и, в конечном счете, на всех, кто хоть в чём-то не оправдал твоих ожиданий. Начинается перепалка внутри сообществ украинцев и проукраински настроенных активистов, и в этой склоке главный враг – Россия – отходит на второй план.

Намерение. Стоит впустить в себя ненависть, и она завладеет тобой полностью. Поэтому я внутренне отстранился от этого чувства, а свою работу над философским дневником военного времени превратил в практику трансформации эмоций в понимание. Вместо ненависти внутри меня утвердилось намерение борьбы до полной победы над государством-агрессором и наказания всех виновных в военных преступлениях. Ненависть – это страсть, вспыхивающая спонтанно и подавляющая волю человека. Намерение – это направленность собственной воли, которая упорядочивает чувства и мобилизует силы.

Сейчас идет уже четвертый год широкомасштабной войны. Ситуация на фронте постоянно ухудшается. Россия усиливает военный потенциал. Европа всё явственнее ощущает реальную угрозу вторжения, особенно Польша и страны Балтии. Однако масштаб угроз не влияет на моё намерение, ведь оно не зависит ни от моего психического состояния, ни от внешних обстоятельств. Изменяется лишь форма борьбы. Для меня – это работа со словом.

Внутренние переживания в экзистенциальном опыте войны

Страх. В прифронтовом городе нет времени прятаться от обстрелов, да мне и негде прятаться. Поэтому когда начинается обстрел, просто надеешься, что очередной снаряд, дрон или бомба прилетят не в тебя. Сначала страшно, потом привыкаешь, и обстрелы уже не отвлекают от работы над текстами, даже если слышен гул налёта, от звуков которого дребезжат оконные стёкла. Сейчас, когда я пишу эти слова, совсем рядом раздался мощный взрыв – дом содрогнулся, на улице взвыли сирены. Свет на мгновение выключился, но тут же восстановился, и можно работать дальше.

Страх по-разному ощущается в тылу и рядом с фронтом. Иногда мне кажется, что в глубоком тылу даже страшнее. Когда смерть рядом, страх становится очень конкретным: идёт обстрел – страшно, затихло – наступает расслабление, будто и не было ничего. Человек не может жить в постоянном напряжении, психика сама гасит эмоции. Однако, чем дальше от фронта, тем больше страшит будущее и неопределенность ситуации. Страх размывается и становится постоянным фоном восприятия реальности.

Неопределенность. Я живу на окраине Славянска, где телефонная связь плохая. Порой, после обстрела надолго пропадает электричество, и ты не знаешь, когда его восстановят, и восстановят ли вообще. И тогда остаёшься в темноте, с разряженным ноутбуком, без возможности узнать, что происходит вокруг. Возможно, враг уже близко – а ты об этом и не знаешь. Лишь холод в зимние ночи нарушает эту сенсорную изоляцию от мира. Ведь насос, который разгоняет по батареям горячую воду, не может работать без электричества. Если температура опустится ниже нуля, трубы лопнут (к счастью, такого ещё не было). В такие минуты осознаёшь ужас неопределённости будущего, от мыслей о котором спасала работа за компьютером, пока было электричество.

Прогнозы аналитиков редко сбываются, потому что просчитать все факторы войны невозможно. Мы можем лишь фиксировать тенденции – а они сейчас очень плохие. Но если будущее не предрешено, оно может измениться вопреки самым мрачным ожиданиям. Место для надежды остается всегда.

Бездействие. Как бы ни утомляла работа, но бездействие намного страшнее. Летом 2022 года Славянск опустел, и многие из тех, кто остался, лишились привычных занятий. Сидишь целыми днями дома без света, без возможности отвлечься, только наблюдаешь, как твой город обстреливают. В протестантской церкви «Добрая весть» знакомая сказала: «Стараюсь бывать здесь как можно чаще, потому что просто сидеть дома невыносимо». К счастью, у меня такой проблемы не было, потому что я постоянно работал над текстами, знал, что делаю важную работу, и чувствовал себя в активной жизненной позиции. Поэтому спокойно относился к обстрелам и другим трудностям, которые становятся невыносимыми, если пребывать в пассивном созерцании. Самое ценное в условиях войны – это важное дело, которое не дает провалиться в бездействие.

Восприятие будущего в экзистенциальном опыте войны

Иллюзорные ожидания. Когда фронт близко, живёшь одним днём, не надеясь на будущее, и тогда перестаешь понимать людей в тылу, которые живут иллюзорными ожиданиями. Сначала в Украине все надеялись на новое оружие, которое переломит ситуацию на фронте. Потом рассчитывали, что у России закончатся солдаты. Полтора года назад, когда россияне начали продвигаться к Покровску, в Украине предпочитали этого не замечать – все говорили о локальных успехах под Харьковом и уверяли, что у врага скоро иссякнут силы для наступления.

На мои слова, что никаких признаков истощения нет, напротив, военная мощь России возрастает, собеседники реагировали крайне раздраженно, порой агрессивно. Ведь я ставил под сомнение иллюзии, которые морально поддерживали людей. Однако разрушение ложных надежд вело к тягостному разочарованию. В этом смысле рядом с фронтом мне проще: нет иллюзий – нет и разочарований.

Сейчас, когда российская армия наступает, будущее кажется мрачным, а смерть порой так близка, что будущего будто и нет. Парадоксально, но чтобы его вернуть, нужно отказаться от ожидания.

Искажение восприятия и пассивная установка. Образ будущего всегда расходится с реальностью. Более того, само ожидание будущего искажает восприятие настоящего. До войны никто не представлял, что будущее может оказаться столь страшным, и ради временной экономической выгоды европейцы, включая украинцев, потворствовали диктатору вместо того, чтобы готовиться к войне. Но даже война не привела к всеобщему прозрению, лишь поменяла характер иллюзорных ожиданий.

Ожидание катастрофического будущего подавляет волю, а оптимизм в ожидании расслабляет – и то и другое не позволяет быть готовым к будущему. В 2022-м мы ждали: вот на подходе новое оружие, которое изменит ситуацию на поле боя, и как только выйдем на границы 1991-го, наступит мир. Иллюзорные ожидания помешали увидеть, что война не кончилась бы при любом результате контрнаступления, и поэтому выживание требует подготовки к длительной войне на истощение.

У многих отношение к будущему как к прогнозу погоды – принимаешь как неизбежное. Но если совсем не можешь смириться с этим, ищешь другого, более оптимистического синоптика… или военного аналитика. Это формирует пассивную установку. Плата за неё в военное время чрезмерна, а будущее всегда оказывается не таким, как мы ожидали. Активная установка означает, что будущее не ожидается, а проектируется на основе собственных решений.

Видение будущего. Ожидание всегда искажает восприятие настоящего. Видение будущего, которое формируется не на ожидании, а на осознании собственных возможностей и собственного намерения, напротив, позволяет адекватно воспринимать настоящее. Будущее – это не факт, который дан как прогноз погоды, а возможность, которая постоянно формируется нашими решениями, оно существует в нашем внутреннем намерении как вектор наших стремлений. Это позволяет принимать реальность, как она есть, не меняя ее под иллюзорные ожидания. Вместо этого мы меняем свои внутренние приоритеты.

Реальность страшна: слишком много сделано неправильно, слишком много воровства, предательств, чтобы ждать победы над Россией. Так и не надо ничего пассивно ждать, если есть возможность внутри этой страшной реальности строить альтернативный проект будущего – проект победы над Россией. Видение будущего – это не ожидание, а система приоритетов и общий вектор стремлений на основе понимания реальности без иллюзий.

Николай Карпицкий. Жизнь в оккупированном Херсоне. Рассказ очевидца

Источник: PostPravda.info. 12.01.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/novosti-s-fronta/life-in-occupied-kherson-rus/

О жизни в оккупации я поговорил с Виталием – он известен в соцсетях под ником «Vital Ustas». До войны работал в милиции, потом в полиции. Вышел на пенсию и занимался скаутским движением. Сейчас на пенсии. Оккупацию пережил в Херсоне в микрорайоне Корабел на Карантинном острове.

Российская оккупация – страшнее только смерть

Когда началось полномасштабное вторжение, больше всего я боялся не обстрелов, а самой оккупации. Порой надолго пропадало электричество, а вместе с ним – связь с внешним миром, ты не знаешь, что сейчас происходит рядом с тобой на фронте. В голове лишь одна мысль – только бы не попасть под оккупацию. После освобождения Изюма и Херсона я понял, что реальность оказалась намного страшнее моих самых мрачных фантазий. В беседе жительница Херсона сказала мне, что российская оккупация – это состояние абсолютного бесправия, страшнее может быть только смерть.

Российская оккупация – это не просто смена власти. Это превращение человека в вещь, с которой можно делать всё что угодно. От оккупации невозможно спрятаться или просто пересидеть её дома. Оккупанты придут в твой дом и будут решать, жить тебе или нет, и это решение может зависеть от настроения пьяных солдат. Помимо этого оккупанты целенаправленно охотятся на тех, кто в свободной Украине открыто выражал свои взгляды или демонстрировал украинскую идентичность.

Бесправие

Виталий из Херсона (Vital Ustas) рассказывает о повседневной жизни в оккупированном городе.

– В первые дни оккупации мы были в шоке. Два-три дня – и они уже здесь: флаги, техника ездит по городу. Мы думали, что будет какая-то оборона… Как они в первый же день оказались в Каховке?!

– Это было ещё в самом начале. Подъезжает бронемашина к матери с сыном, которые просто шли по улице, военный наводит на них пулемёт и молчит. – Мне она потом сама об этом рассказала. – Улица пустая. Мать стоит, не знает, что делать: идти или не идти. Стоят, дрожат. Наконец сын говорит: «Ну, пошли, мама». – «Пошли».

Право на жизнь – как воздух: пока оно есть, ты его не замечаешь.

– Без документов ты – кусок мяса, – говорит Виталий. – Бандитские девяностые по сравнению с этим – детская сказка.

Как и Виталий, я тоже помню правовой произвол и преступность начала 1990-х, но даже тогда я точно знал, что считаюсь человеком независимо от того, был ли при мне паспорт или остался дома. Но в оккупации даже документы при себе ничего не гарантируют – даже если с ними всё в порядке.

– Выходишь из дома и не знаешь, вернёшься ли обратно, – рассказывает Виталий. – Не знаешь, где окажешься вечером: в подвале или тебя расстреляют на блокпосту.

В качестве примера Виталий вспоминает историю селян, которые регулярно возили в город молоко, и потому их уже хорошо знали на блокпосту.

– Что вы нас каждый раз шмонаете? Кого ищете? – спрашивают они.
– Нациков ищем.
– И сколько вы тут уже наловили?
–Да мы с ними не разговариваем. Если что-то заметим – стреляем наповал. Нам комбат сказал: «Увидите что-то непонятное, чтобы не было никакого сопротивления, можете валить наповал».

О том, чтобы в самом городе на блокпосту кого-то расстреляли, Виталий не слышал, а вот в пригороде такое случалось запросто. В городе на блокпостах чаще стояла Росгвардия – там ещё могли «подумать», прежде чем стрелять, зато по малейшему подозрению задерживали и отправляли «на подвал».

На блокпосту

– Я жил в микрорайоне Корабел, – продолжает Виталий. – Это островная часть Херсона. Там судостроительный завод, оттуда стреляли по Николаеву. Наш район отделили от остального Херсона блокпостом. С острова в город и обратно приходилось ездить только через него – пробки были жуткие.

– Пересекаешь блокпост – все напряжены, как струны. Проехали – общий вздох облегчения. В городе блокпосты в основном стояли на выездах: дороги перекрывали полностью. Но внутри города время от времени появлялись мобильные блокпосты – неожиданно перекрывали улицу на два-три часа, выставляли пулемёт и начинали проверять все машины: документы, багаж.

– Телефоны приходилось «вычищать»: их проверяли на блокпостах. Смотрели всё подряд, это занимало много времени – маршрутки стояли и ждали. Иногда появлялись эфэсбэшники: с помощью специальной аппаратуры они проверяли активность телефона за последние полгода. Если находили что-то подозрительное – человека забирали. Некоторые потом пропадали бесследно. В Белозёрке, например, так забрали мужчину, а позже его мёртвым со следами пыток выбросили под домом.

– Пересекаем блокпост между нашим районом и остальным Херсоном – и сразу: «Всем мужчинам выйти! Документы! Раздеться до пояса!» Проверяли татуировки. Зэковские наколки они знали, а если находили украинскую символику или что-то похожее на руны – забирали сразу. А дальше – пытки. Поэтому те, у кого были татуировки, старались вообще не выходить из дома.

Ещё один случай Виталий пересказывает со слов матери двух сыновей. Старшему – 22 года, младшему, с синдромом Дауна, – 18. Старший повёз младшего в больницу. На блокпосту военные проверили телефон и увидели переписку на украинском языке: знакомые из Киева писали ему в Telegram.

«Украинский язык?! Ах ты ж тварь!» – кричат и вытаскивают его из маршрутки. Маршрутка стоит, пассажиры смотрят, как избивают молодого парня. В конце концов военные решили забрать его, но пассажиры начали уговаривать – просили разрешить старшему брату сопровождать младшего в больницу. Только поэтому парня отпустили, но записали его данные и предупредили: если ещё раз увидят переписку на украинском – ему конец.

Избить могли просто за то, что сказал «не то» слово или «не так» посмотрел. Виталий привел пример с 65-летним мужчиной в маршрутке, который лишь огрызнулся, когда к нему приставали военные. Его вытащили наружу, били ногами и прикладами на глазах у всех пассажиров, а потом бросили на обочине. Бывало, что таким же образом вытаскивали и женщин.

Террор

Виталий рассказывает, что оккупация – это постоянное ожидание чего-то страшного.

– Просыпаешься утром – и сразу новости. То объявляют какую-то «мобилизацию»: всех мужчин – на военный учёт. То паспортизацию. То гривню отменяют. То кого-то ищут. То обходы по домам. То из магазинов забирают терминалы. Мы расплачивались банковскими картами – это страшно раздражало рашистов. К августу терминалы изъяли из ряда магазинов, хотя не везде. Самое страшное – ты полностью бесправен. Нет никакой защиты, никакой гарантии, что тебя не заберут просто потому, что ты не понравился.

– Иногда, чтобы запугать, оккупанты сами выкладывали видео пыток. В самом начале у них кто-то украл машину. Они нашли этого человека и выложили видео, как пытали его током – прикрепив провода к ушам. Боль адская: мозги будто свариваются.

«Квартирный обход» – так назывались плановые обыски квартир мирных жителей, про которые рассказывает Виталий:

– Стук в дверь, первый вопрос: «Кто в квартире?» Проверяли личности, обыскивали всё, не оставляя без внимания ни одной мелочи. Весь Херсон они обшмонать не успели, а в сёлах знаю дома, которые обыскивали по несколько раз.

– Постоянно было слышно, что люди пропадали. – говорит Виталий, – Однажды молодёжь вышла погулять после начала комендантского часа – домой не вернулись. Мать утром стоит на пороге РОВД: «Где мой сын?» – «А мы не знаем». Его могли отправить копать окопы или сделать что-то ещё хуже. Бывало, что люди не возвращались вовсе. До сих пор неизвестно, сколько человек пропало без вести. Точно посчитать невозможно – люди исчезали просто так.

– Шла охота на участников АТО (антитеррористической операции на Востоке Украины) и членов территориальной обороны. У рашистов были списки – возможно, их передали предатели. Так был похищен заместитель командира батальона теробороны. Через два дня его тело со следами пыток нашли в Днепре.

Протесты

Угроза оккупации страшнее обстрелов – именно так я чувствовал это во время обстрелов в прифронтовом Славянске. Поэтому я был впечатлен, как жители Херсона, у которых оккупанты пытались отнять даже право на жизнь, выходили протестовать под дулами пулемётов.

5 марта на площади Свободы состоялся первый массовый митинг жителей Херсона с украинскими флагами и лозунгами «Херсон – это Украина» и «Русские, уходите домой». Военные открыли предупредительный огонь, однако митинг не прекратился. С этого момента протесты в Херсоне стали ежедневными.

В следующие два дня люди выходили на акции протеста и в других городах Херсонской области – Новой Каховке, Голой Пристани и Олешках. 6 марта в Новой Каховке военные применили оружие против протестующих, ранив пятерых человек. 13 марта в Херсоне прошла самая масштабная акция – в ней приняли участие около 10 тысяч херсонцев.

С 19 марта в Херсоне началась эскалация насилия в отношении протестующих. Оккупанты перешли от тактики запугивания к прямому насилию: жёстким задержаниям и избиениям, применению светошумовых гранат и слезоточивого газа. В апреле протесты приобрели фрагментарный, децентрализованный характер, сместившись в сторону кратковременных собраний и символических акций.

Последняя массовая акция протеста против российской оккупации в Херсоне прошла 27 апреля. Движение «Жёлтая ленточка» организовало мирное шествие под лозунгом «Херсон – это Украина», в котором приняли участие около 500 человек. Во время жестокого разгона некоторые участники получили ранения.

Всё это я знал из социальных сетей – со стороны, поэтому попросил Виталия рассказать, что он чувствовал как очевидец.

– Рашисты изначально рассчитывали на то, что здесь все поголовно будут за Россию. А тут люди враждебные, напряжённые. Заходит росгвардеец в маршрутку и спрашивает: «Что вы все такие надутые?» А все молчат – знают, что всё равно ничего сказать нельзя. Скажешь слово – могут вытащить из маршрутки, а водителю сказать: «Езжай, мы его оставляем». Когда они увидели протесты, поняли, что здесь для них враждебная среда.

– Митинги начались 5 марта. Сначала оккупанты просто наблюдали. Потом стали подходить ближе – полностью вооружённые, с автоматами, в масках, на технике. Люди стоят, кричат. Сначала собирались тысячи, потом всё меньше и меньше. Я был на митингах на второй неделе – было ужасно страшно. Велаcь видеосъёмка, летал дрон. Я боялся, что попаду в какую-нибудь базу, а потом за участие в митинге меня заберут. Примерно три недели митинги шли активно, а потом переместились с площади Свободы в сквер Шевченко. Там уже собирались восемь–девять человек у памятника.

– Охота шла за всеми, кто «засветился» в соцсетях и участвовал в протестах, – поясняет Виталий, отвечая на вопрос о рисках участия в митингах. – В первую очередь – за теми, кто был особенно активен в первый месяц оккупации. Одну мою знакомую заметили на митинге, а может быть, вычислили и по соцсетям. Позже её задержали и отвели в подвал. Там перед ней положили на стол раздетого парня, и трое военных его насиловали. После этого ей сказали: «Ещё раз заметим тебя на митингах или блокпостах – с тобой будет то же самое». С тех пор она сидела тихо как мышь до конца оккупации: никуда не ходила, всего боялась.

Коллаборанты

Оккупанты хотели управлять функционирующим городом, но для этого им были нужны специалисты в самых разных сферах. Виталий рассказывает:

– Когда они поняли, что город полностью под их контролем, начались фильтрационные меры. Сначала они рассчитывали, что люди сами пойдут работать на них и будут сдавать всех, кто за Украину. Такие находились, но их было недостаточно, чтобы быстро создать собственную систему управления. Тогда они начали целенаправленно разыскивать госслужащих и работников коммунальной сферы – любого уровня.

– Они решили воссоздать оркестр при драмтеатре. Это было примерно за два месяца до освобождения. Нашли дирижёра – Юрия Керпатенко – и говорят ему: «Давай, театр должен работать. Будешь работать на нас». Он отказался. Завязался разговор – слово за слово, и его застрелили прямо у него дома.

– В июле рашисты начали работать с детьми – в военизированном формате. В Херсоне они организовали первый кружок «Юнармии», нашли каких-то педагогов. Я боялся, что выйдут и на меня, потому что раньше занимался скаутским движением в Национальной скаутской организации Украины. К тому же до этого я работал в полиции.

– Если на улице я видел бывшего коллегу, то старался перейти на другую сторону, лишь бы не пересекаться. Я не знал, он «за нас» или «за них». А вдруг он прямо на улице скажет: «Пошли к нам, там нормальная зарплата», – а ты: «Нет, не хочу». И тут же последует вопрос: «А почему не хочешь?» Так они и давили на бывших госслужащих и коммунальщиков: «Давай к нам работать! …Почему не хочешь? …Принципиально? …Ах, ты за Украину!» А дальше могло быть что угодно: шантаж, подвал, пытки.

– В Херсоне был случай, хорошо известный в нашей полицейской среде. Уже вышедший на пенсию офицер полиции в звании майора пошёл работать на рашистов и пообещал им привести ещё и своего кума – Олега Худякова: «Мы кумовья, друзья, столько лет вместе работали. Он грамотный, он точно будет работать на вас». Но тот категорически отказался. Его три дня держали в подвале – что с ним там делали, неизвестно. В итоге он согласился сотрудничать, и его отпустили. Он вернулся домой и повесился.

– Мы опасались даже знакомых – были и такие, с кем дружили много лет, а потом вдруг выяснялось, что они рашисты до мозга костей: «Ура! Ура! Мы с Россией!» И чего от них ждать дальше – неизвестно.

– Знаю, например, преподавателя пения в училище культуры. Он никогда открыто не декларировал свою политическую позицию, но однажды к нему пришли знакомые и заявили: «Мы тебя сдадим». – «За что?» – «Ты же столько лет вёл уроки на украинском языке!» Этого оказалось достаточно, чтобы объявить человека «нацистом».

Связь с миром

– В апреле оборвался украинский интернет и мобильная связь, – рассказывает Виталий. – Оккупанты провели интернет из Крыма – с ограничениями, как в России. Мобильную связь перевели на какие-то специальные SIM-карты, на которых украинские номера были заблокированы, так что родственникам на подконтрольной Украине территории уже невозможно было позвонить.

– В марте-апреле люди массово выезжали через Николаев. У меня кум ехал в Александровку – это Херсонская область, – и ему пришлось пройти около двадцати блокпостов. На одних были трезвые, на других – пьяные, но шмонали везде. Тогда ещё на блокпостах не было реестров участников АТО, и многим удавалось проскочить – даже в мае ещё выезжали.

– В июне выехать было уже крайне сложно: огромные пробки перед блокпостами, машины досматривали по часу. Одна знакомая смогла выехать только на 27-й день. Люди по месяцу стояли в очередях, снимали жильё, чтобы переночевать. Иногда рашисты начинали стрелять – хотели напугать, чтобы люди разбежались, но никто не отступал.

Школы

– Во время оккупации с марта до середины мая школы не работали, – продолжил рассказ Виталий. – В конце мая – начале июня в Херсоне открылись около четырёх школ – по одной на район. Там директора пошли на сделку с оккупантами. Детей было мало, классы – неполные.

– Занятия шли недолго и прекратились, когда ВСУ начали наносить удары HIMARS по военным базам. Оккупационные власти стали заявлять, что в городе «опасно», хотя угрозы для школ не было: удары наносились очень точно по военным объектам, было уничтожено, в том числе, расположение росгвардии. Мы аплодировали, когда ВСУ били.

– После этого школы закрыли, а детей начали отправлять в «лагеря» – в Краснодарский край, в Крым, в Беларусь. Отправляли целыми классами, а потом их так и не вернули. Так дети либо остались в оккупации, либо оказались в России.

Херсон. Историческая справка

2 марта российские войска заняли Херсон. В сентябре Россия объявила о проведении так называемого «референдума» и 30 сентября подписала «договор о вхождении» Херсонской области в состав РФ. 11 ноября 2022 года город Херсон был освобождён от российских захватчиков после 256 дней оккупации. До оккупации население Херсона составляло около 279 тысяч человек, сейчас – примерно 60 тысяч.

В начале оккупации репрессии носили хаотический характер, и жертвами становились случайные люди. По мере упорядочивания репрессий начинается систематический поиск «неблагонадежных». За время оккупации Херсона репрессивная машина не успела завершить переход от массовых хаотичных репрессий к точечным систематическим преследованиям, подобных тем, что проводятся сейчас в России.