суббота, 22 августа 2026 г.

Пётр Кашувара. «Только б успеть провести операцию до налёта». Так живёт Киев. Дневник военного корреспондента, 16.08.2026

 

Кажется, что очередные фотографии, данные, статистика, военные сводки, просьбы и угрозы политиков, эмоциональные слова, тщательно подобранные прилагательные, метафоры и даже целые часы телевизионных репортажей уже не способны рассказать о войне в Украине. Поэтому мы, журналисты, которые видят её каждый день, в тот момент, когда конфликт вступил в совершенно новую, возможно, ключевую фазу, зашли в тупик. Отсюда и возникла идея дневника военного корреспондента. Попытка поставить рядом сухую медийную информацию и обычный человеческий опыт.

Механизмы, ранящие душу

Часто, особенно с 2025 года, случается так, что любой наш комментарий, репортаж или даже прямая трансляция с конкретного места трагедии способны в интернете поставить под сомнение тысячи анонимных комментаторов, повторяющих как мантру пропагандистские лозунги: «Вы всё время показываете нам один и тот же дом», «Почему вы не сходите на дискотеку?», «Что там делает красно-чёрный флаг?», «Вчера другой журналист показывал, что там вообще нет никакой войны», «Вы необъективны, вы лжёте», «Нас это совершенно не интересует».

Вопреки первому впечатлению эти слова наполнены сильнейшими эмоциями. Такими, которые способны глубоко запасть в душу и посеять сомнения, что западают в душу и там незаметно прорастают. Днями, неделями, месяцами, годами. Пока, наконец, не возникает ситуация, с которой начинает резонировать взращенная в нас эмоция.

И тогда происходит крах.

Распускается цветок посеянной пропаганды, и мы начинаем думать: «А ведь они были правы. Там действительно этот флаг, там действительно этот ресторан, может быть, я уже видел это здание?»

Это механизм, который дезинформация освоила уже давно. «Ложь, повторённая сто раз, становится правдой», особенно когда она доходит до нас из разных, якобы независимых и не связанных между собой, а порой даже демонстративно спорящих друг с другом источников.

Из моего журналистского опыта следует, что единственное, что способно защитить реальность от пропагандистской фантазии, – пережитые факты. Ведь невозможно опровергнуть опыт конкретного человека. Невозможно стереть из его глаз и памяти то, что он видел и слышал.

Дневник военного корреспондента. Я заболел от стресса

Уже неделю мне было тяжело спать. Я долго не мог заснуть. Ночью ворочался. То открывал окно, то включал кондиционер. То мне было душно, то холодно. Сердце билось как-то ненормально. Наверное, потому, что несколько дней над Киевом не было налётов. Организм привык к стрессу и напряжённому ожиданию.

Расслабиться можно только после выхода из метро, когда, наконец, выбираешься из объятий двух стен, или когда выходишь из ванной. Мы успокаиваемся лишь тогда, когда где-то вдали слышим первые взрывы. Мозг в этот момент подсказывает: «Можешь спать, сегодня целью являешься не ты».

Конечно, потом мы каждый раз ловим себя на чувстве вины: ведь кто-то другой действительно оказался под ударом. Но инстинкт выживания в данном случае носит животный характер. Я жив. Этот мир не закончился.

Жизнь в состоянии хронического стресса в конце концов заставляет нас болеть. Рано или поздно. И вот спустя несколько дней без бомбардировок я тоже начал чувствовать себя плохо. В телевизионном эфире я вышел на прямую трансляцию, но в тот день старался далеко по городу не ездить: у меня кружилась голова, и я не мог собраться с мыслями. После каждого включения я ложился на кровать, охлаждал пылающий лоб. На некоторое время закрывал глаза.

Через несколько часов я всё же сообщил продюсеру в Варшаве, что после 16:00 уже не смогу освещать события, потому что чувствую необычную усталость и, кажется, мне нужно съездить к врачу. Меня ещё попросили рассказать о предотвращённом польскими спецслужбами покушении на украинского рэпера, но как раз в это время у меня была назначена консультация, поэтому пришлось отказаться. Редакторы не любят такие ситуации, потому что в программе образуется пробел.

Но что ж. Бывает. У каждого есть своя задача, которую нужно выполнять. Включается другой инстинкт. Марк Аврелий писал в «Размышлениях…», что  хотя ты не видишь, что происходит в душе другого человека, тебе должно быть достаточно того, что происходит в твоей собственной душе.

В больницу на операцию. А там безопасно?

В 16:45 я уже был в одной из киевских поликлиник. Я записался к врачу, который принимает на Святошине. По дороге мне попадались разрушенные здания, обстрелянные склады, дома без окон. Это один из районов Киева, где разрушений больше всего. Россияне часто наносят удары именно сюда, а мы с Жорой, моим украинским оператором из TVP, потом ездим снимать репортажи о том, что произошло. Поэтому я хорошо знаю эти улочки – мы бываем здесь слишком часто. Дорога проходит, в частности, через район с обуглившейся станцией метро «Лукьяновская», а также мимо дома, в котором несколько человек сгорели прямо в собственных квартирах.

После недолгого осмотра врач сообщил, что выписывает мне направление в больницу на операцию. На сегодня. О том, чтобы ехать в Польшу, даже речи не идёт. Каждые сутки промедления могут привести к осложнениям.

– Вы и сами видели, насколько сильная боль. Вы чуть ли не выпрыгнули из окна, как только я до вас дотронулся. Я мог бы надавить сильнее, но вы не россиянин, поэтому не хотел вас мучить. Потребуется общий наркоз, имейте это в виду, – объясняет он.

– Где эта больница? – спрашиваю я.

– Недалеко от аэропорта Жуляны, – отвечает врач и смотрит на меня поверх очков. – Но не бойтесь. Вокруг там такие высокие здания, благодаря им больница хорошо защищена. Если что-нибудь упадёт, сначала попадёт в дома. В самой больнице тоже есть хорошее бомбоубежище. Ну, если только не будет баллистической ракеты – тогда вам всё равно ничто не поможет, – признаёт он с лёгкой интонацией.

В конце концов, в Украине о таких вещах разговаривают за завтраком, в магазине, на работе, на детских площадках, в барах и ресторанах.

Я собираю вещи и в 18:00 уже нахожусь в больнице.

Быстрый анализ крови показывает, что у меня немного повышены нейтрофилы, а лимфоциты, напротив, незначительно снижены. Их абсолютные значения в норме, поэтому врач, исходя из такой картины крови, приходит к выводу, что я испытываю боль и стресс и, скорее всего, у меня имеется воспалительный процесс или инфекция. Всё сходится.

– Прошу поставить мне венозный катетер. Когда-то я был ранен под Краматорском и несколько дней провёл в местной больнице. Каждый день мне ставили новый катетер. С тех пор, если знаю, что мне предстоит провести в больнице несколько дней, всегда прошу поставить венозный катетер. Помню, тогда на мне не осталось места без синяка, – объясняю я.

– В этих прифронтовых больницах просто экономят катетеры, чтобы их хватало для тяжёлых пациентов, – добавляет медсестра, словно пытаясь оправдать работу своих коллег. Как выясняется, сама она родом из Николаевки – города под Славянском в Донецкой области, где сейчас проходит линия фронта. Мы обмениваемся воспоминаниями о её родном городе, поскольку я часто ездил туда с фондом UA Future, чтобы доставлять гуманитарную помощь оставшимся жителям. Выясняется, что однажды я даже побывал возле её дома.

Вскоре я добираюсь до палаты на одном из средних этажей здания. Верхние этажи практически пустуют, поскольку в случае бомбардировки там опаснее всего. Поэтому пациентов размещают ниже, чтобы повысить их шансы на выживание. Появляется улыбающаяся медсестра и сразу начинает объяснять:

– Здесь у вас туалет, здесь шкаф, в нём халат, полотенца, одноразовые тапочки. Вот кровать, а рядом – такой пульт. Зелёные кнопки можете не нажимать, они всё равно не работают, но если вам станет плохо, нажмите красную – тогда кто-нибудь из персонала придёт. То же самое во время воздушной тревоги. Если захотите спуститься в укрытие, нажмите красную кнопку. Предупреждают, что сегодня ночью может быть атака, – добавляет она.

– Прекрасно. Как вы думаете, мы успеем сделать операцию до налёта? А может, ничего и не будет? Сейчас в Украине все либо букмекеры, либо гадалки, – шучу я.

– Взрывы обычно начинаются между полуночью и часом ночи. Ваша операция займёт не больше двух часов, даже если возникнут осложнения, так что до комендантского часа мы всё равно успеем закончить, – успокаивает меня санитарка.

Действительно, осложнений не было. Операция прошла по плану. Перед ней у меня состоялся ещё довольно долгий разговор с анестезиологом на тему непростых польско-украинских отношений. Я пытался объяснить, что далеко не каждый поляк избивает и оскорбляет украинцев. В конце концов, именно от него зависело, проснусь ли я, – подумал я и сам посмеялся над собой: откуда вообще такие мысли взялись.

– А вас кто-нибудь когда-нибудь оскорблял в Украине? – спрашивает он.

После недолгого раздумья я честно отвечаю, что нет. Хотя когда-то президент Украины Владимир Зеленский чаще приглашал TVP на пресс-конференции, а после того, как Кароль Навроцкий забрал у него орден, почему-то перестал.

Перед наркозом врач сказал мне: «До свидания». Наверное, это было хорошей приметой, потому что после процедуры его лицо снова встретило меня. Как это бывает после наркоза, я нёс какую-то чепуху. Приглашал всю бригаду выпить в баре моей польской коллеги Аси, недалеко от церкви Архангела Михаила в Киеве. Они смеялись, что я рекламирую это место, потому что мы из одной страны. Я убеждал их, что в Sao Miguel действительно подают лучшую пиццу в городе и великолепный коктейль Brasilian Long Island. И совершенно независимо от национальности.

Вместо бара меня, однако, отвезли обратно в палату. Я позвонил близким, сказал, что всё в порядке, и заснул. Ночью включилась тревога, предупреждающая о налёте. Я проснулся в этом странном, полусонном бреду после наркоза и не понимал, снится мне всё это или нет. Может, я действительно был в Sao Miguel и выпил слишком много Long Island. На всякий случай всё же проверил в телефоне, что происходит.

В Telegram-каналах писали, что приближается несколько реактивных дронов. «Ничего страшного», – подумал я. Если бы была баллистика, тогда другое дело. Три дрона как-нибудь переживём. Я отключил уведомления, чтобы сирены больше меня не будили, отложил в сторону пульт с красной кнопкой и снова лёг спать.

Дома будет безопаснее, чем в больнице

Утром меня разбудило сообщение из больничных динамиков: «Каждый день в 9:00 утра мы чтим память погибших за защиту нашего Отечества. Остановитесь, подумайте о них. Начинается общенациональная минута молчания. Тик-так, тик-так, тик-так».

После этого общенационального ритуала мне принесли завтрак, который не выглядел хоть сколько-нибудь аппетитно, да и на вкус оказался таким же. Пришли врачи на утренний обход. Они сообщили, что со мной всё в порядке и, если я хочу, сегодня после обеда смогу отправиться домой.

– Разумеется, вы можете остаться, но ночью, возможно, будет налёт, а состояние вашего здоровья не препятствует тому, чтобы вы находились вне больницы. Думаю, так будет безопаснее, – предложил врач, попросив меня лишь на следующий день приехать на контрольный осмотр и позвонить, если что-нибудь случится.

Я вернулся в квартиру. Взял рецепты и список продуктов, которые теперь должен есть, и отправился в ближайший торговый центр. На широких лестницах часто сидит молодёжь и обсуждает разные важные для неё вещи. Случайно до моего уха донёсся разговор.

– …и эти две польки просто начали избивать на улице тех украинцев, потому что те разговаривали между собой по-украински! – пересказывает подросток своей подруге увиденный в интернете ролик.

– Так что, в Польше лучше разговаривать по-русски? – уточняет девушка.

– Полякам всё равно. Они не различают. Бьют и нас, и их.

Мне стало грустно.

В аптеке большинства прописанных мне лекарств нет: недавно россияне разбомбили склады с медикаментами, поэтому возник дефицит. Мне выдают какие-то препараты-заменители с похожим составом, но и то лишь столько, сколько оказалось в наличии. Придётся поискать. Возможно, в другой аптеке города ещё найдётся несколько упаковок.

В супермаркете я покупаю последнюю упаковку британской овсянки, потому что полки тоже заметно опустели. Несколько дней назад ракеты уничтожили крупнейшие склады с продуктами под Киевом, поэтому доступно далеко не всё, а товары первой необходимости уже разобрали. На неделю хватит. Может быть, в другом магазине найду ещё одну упаковку.

Наступает вечер, поэтому я стираю бельё, собираю рюкзак с самым необходимым, складываю документы, журналистское оборудование, диски с данными фонда, фотографиями, видео и текстами. Весь свой журналистский архив я складываю в сумку, потому что это самое ценное, что у меня есть.

Уже появляются сообщения о том, что ночью будет обстрел. Наверное, хорошо, что я не остался в больнице. Бережёного Бог бережёт, как говорится.

Метро находится недалеко, но с такой болью я всё равно, скорее всего, не успею туда добраться, если включится тревога. Поэтому выбираю комнату, которая лучше всего подходит для сна во время обстрела. В гостиной безопаснее: спальня у меня прямо у фасадной стены здания, а значит, между мной и улицей только одна стена и балконное окно. Решаю спать на диване.

Дневник военного корреспондента: атака на Киев

Ночью, около часа, включаются сирены воздушной тревоги. Предупреждение о налёте длится три минуты. Ещё не успевает оно закончиться, как я уже слышу мощные взрывы. Бах, бах, бах, бах, бах, бах.

Пытаюсь считать, но в ночном полубреду сбиваюсь. Должно быть, баллистические ракеты летели одна за другой. Наверное, где-то неподалёку, потому что грохот был очень сильным. Может быть, в районе Лукьяновки или где-то поблизости. Звук обычно доносится до моего района по перпендикулярным друг другу широким улицам Киева.

После ракет появляются сообщения о приближающихся реактивных дронах. Я публикую пост в социальных сетях: «Серия взрывов в Киеве. Сирены ещё не успели выключиться, а уже прилетела баллистика. В то же время: левый берег, Лукьяновка, а также Вишнёвое, Боярка, Обухов».

И прихожу к выводу, что пора ложиться спать. Будь что будет. Я настолько устал и измучен болью, что мне уже всё равно. Похоже, целятся куда-то в другое место.

Утром просыпаюсь. Снова из-за сирены. Приближаются новые дроны. За окном я уже слышу, как противовоздушная оборона пытается их сбить.

Проверяю телефон. Ночью россияне, среди прочего, ударили по крупнейшему в столице книжному рынку и блошиному рынку. Неподалёку находится большой мост, соединяющий правый и левый берега реки, а также железнодорожная станция.

Возможно, целились во что-то другое и промахнулись, а сгорела вся литература. Кто меня знает, тот знает, как я люблю книги, поэтому эту новость я воспринимаю с огромной горечью.
 
Уже около шести утра, поэтому я снова засыпаю ещё на несколько часов, под аккомпанемент взрывов. Около девяти меня вновь будит сигнал воздушной тревоги. Проверяю Telegram. Дроны.

Встаю. Чищу зубы, меняю повязку. Иду на кухню и ставлю на плиту молоко с овсянкой. Для вкуса добавляю ложку мёда. Курю на балконе. Слышу два взрыва. Кажется, сбили дрон. Ещё три летят. Молоко у меня убежало, но завтрак всё равно съем.

Фотографирую овсянку и отправляю снимок в ответ коллеге на фронт. Сейчас он где-то под Славянском, на Донбассе, но с самого утра спрашивает, как я чувствую себя после операции. Увидев фотографию, он предупреждает:

– Осторожно, тебе уже не три года. Молоко тяжело переваривается. Лучше вари на воде.

Когда я заканчиваю писать этот текст, ещё нет полудня, а сирены воздушной тревоги снова начинают звучать.

at