Источник: PostPravda.info. 18.09.2025.
На фото: Виссарион и его верующие, фото: Мачей Скавинский.
Процесс обмана общества российской пропагандой крайне сложен и завуалирован. Он может ввести в заблуждение даже лучших специалистов, усыпить их бдительность, заставить поверить в свободу, добрые намерения и стремление к построению лучшего мира. И вдруг, в один неожиданный день, мы просыпаемся в новом «прекрасном русском мире», как герои новой книги Енджея Моравецкого под названием «Готовь сани летом». Накануне её премьеры (24 сентября 2025 года) мы беседуем с автором о том, как изменилась Россия после распада СССР и почему перемены, которые тогда были встречены с надеждой, закончились полной катастрофой и войной.
Готовь сани летом – фрагмент
«Я ещё не знал, что отправляюсь только в первое из пяти путешествий в Зону. Я не знал, что события в общине и мои разговоры с верующими заставят меня наконец понять: ездить в общину больше нет возможности. Я не знал, что, когда нарушу собственное решение и попробую всё же вернуться в Зону, окажется, что старые пути уже закрыты для меня. Я также не мог предвидеть, что не только Зона, но и вся многоголосая, “оттепельная” Россия 90-х уйдёт в забвение быстрее, чем я успею поседеть, подобно Виссариону. Что с частью прежних знакомых русских я не смогу больше разговаривать – не выдержу их патриотического подъёма, что другим знакомым предъявят обвинения за лайки “крамольных” постов в соцсетях. А некоторых за репост этих материалов приговорят к тюрьме. Что исчезнут редакции, у которых я учился писать. Что я начну избегать гостиниц, а после бронирования квартиры через Booking буду чистить компьютер от вирусов и перестану отправлять интервью в «облако», и даже по почте, потому что такой виртуальный бэкап может навредить собеседникам. Я понимал, что, подобно части российских интеллектуалов и духовных чудаков, поддался чарам иллюзии безграничной свободы». – Енджей Моравецкий, «Готовь сани летом».
Пётр Кашувара, PostPravda.Info. Чувствуешь ли ты себя обманутым Россией?
Енджей Моравецкий, автор книги «Готовь сани летом», сооснователь PostPravda.Info. Могу сказать, что наверняка испытал нечто вроде разочарования в мире. Думаю, у меня нет права говорить, что я чувствую себя обманутым Россией, потому что это право принадлежит тем, кто жил в Советском Союзе и кто верил либо в сам СССР, либо в русскую культуру как доминирующую культуру тогдашней империи. Имею в виду не только русских, но и, например, украинцев, которых я встречал в своей предыдущей книге на Донбассе. Они говорили, что чувствовали себя советскими людьми. Вот они действительно имеют право сказать, что чувствуют себя разочарованными, потому что с этим миром связана их определённая идентичность, хотя мы и знаем, что Советский Союз тоже был жестоким. Те, кто помнит конец СССР, несмотря на репрессии и жестокость, о которых многие знали, все равно ощущали, что они сотканы из этой культуры: сериалами, книгами, музыкой 80-х, а потом 90-х, уже после распада Союза. Россия, а точнее «русский мир», казался им неким проектом, в каком-то смысле альтернативным по отношению к Европейскому союзу. И это поняли украинцы. Отсюда Майдан – ясное заявление: «Мы не хотим идти в ту сторону».
«О России говорили, что это страна „шлюх и сатаны“»
Люди вроде тебя в 90-е хотели показать Россию с лучшей стороны, доказать, что она изменилась, что наступило что-то новое. Поэтому и мой вопрос о твоём чувстве обманутости.
Помню, как дебютировал в Tygodnik Powszechny с текстом «Магический турпизм», где писал о крупных именах и важных авторах. Я тогда был на первом курсе, когда это написал. Считал, что рассказывать о России только как о чём-то тёмном и плохом – слишком простой путь. Я даже разделил этот подход на стереотипы: Россия – это враг, Россия – это алкоголь, Россия – это мафия и Россия – это нищета. Мне хотелось показать, что мы [поляки – ред.], переживая трансформацию в 90-е, не были так уж далеки от них.
Наша трансформация тоже не была образцом справедливости, хотя в целом баланс оказался положительным, особенно в сравнении с другими странами бывшего СССР. Но когда я погрузился в тот мир, говорил: «Слушайте, мы ведь не так сильно отличаемся от них». Например, когда Капущинский написал в книге «Империя»: «Михаил отвёз меня на ржавом, разбитом „Москвиче“», то потом во всех описаниях машины были именно такими. А ведь у нас в 90-е было то же самое. У нас были разбитые квартиры, были нападения на фуры. Польша выглядела чем-то похожей на ту Россию, куда я автостопом доехал до Москвы. Дальнобойщики рассказывали мне страшные истории, называя её буквально «страной шлюх и сатаны».
Когда я впервые добрался до Москвы автостопом с дальнобойщиком, а потом направился в Сибирь, я вдруг открыл, что эта Россия после распада Советского Союза – полифоническая и очень разная. У нас тогда мало об этом говорили. Говорили просто «русские». Я ехал через Беларусь – и все говорили «русские». Доезжал до России, и для водителей это было то же самое, как и Украина. Мы только со временем начали понимать, что это не одно и то же. И вдруг я увидел, что Россия – полифоническая, что она живёт разными странностями. Конечно, и ужасами тоже, потому что фильм «Груз 200» Балабанова, ненавидимый русскими, на самом деле очень правдив. Это как хоррор, но в каком-то смысле и документ.
Это был пугающий фильм, который я должен был смотреть несколько раз, потому что за один раз выдержать было невозможно. Действительно страшный – рассказывает историю похищенной и много месяцев подвергавшейся насилию девушки погибшего в Афганистане парня.
Это жуткая история, и это настоящий фильм, до такой степени, что, думаю, он более реален, чем те наши польские репортажи, которые тогда рассказывали о России. Но, помимо этого, оказалось, что там есть религиозные меньшинства, и вдруг появилось много книг. Это то, что в конце существования СССР наблюдал Капущинский. Я спорил с его книгой «Империя», со способом описания России. Я считаю, что он больше рассказывал о себе и о своих демонах в отражении России. Но у него была большая чуткость к новым вещам, которые появлялись. Он писал о базарах, о книгах, которые буквально заполняли улицы. Вдруг оказывалось, что люди начинают читать Достоевского, Толстого. Эта классическая литература, эта высокая культура в Советском Союзе была частично недоступна. И религиозные символы, которые тогда появлялись… всё это действительно было.
Я имею в виду, что это было время, когда людям казалось, что, с одной стороны, это время страха и безнадёжности. Мы приезжали извне, из бедной тогда Польши. Вначале Россия была для меня дорогой из-за двойных тарифов для иностранцев, приходилось выкручиваться. Но, с другой стороны, у нас не было такого, что зарплату могли не выдавать, например, 8 месяцев. А там всё это было. То есть люди чувствовали себя униженными, дезориентированными, но при этом там был ветер свободы. Даже если ты не верил, что во всей России можно построить что-то иное, ты мог создавать для себя ниши, другие миры. Так, в частности, возникла секта Виссариона. Люди, которые ушли в тайгу, которые поверили в инспектора ГАИ, ставшего Христом, верили, что создают лучший мир. И таких разнообразных утопий в России, которые поначалу не казались исключительно мрачными, было очень много. Я начал описывать такую Россию: шаманов, харизматиков, разные духовные «улёты» – и смотреть на неё шире. Может быть, именно как на Российскую Федерацию, а не только «Россию». Смотреть на неё с другой стороны, нежели делалось до того. Россия всегда была жестокой, но тогда, в конце 90-х, ещё всё же казалось, что есть шанс, что она станет иной.
На фото: деревня Виссариона. Фото: Мачей Скавиньский.
На Postprawda.Info за последний год мы опубликовали несколько текстов, которые вошли в твою новую книгу «Готовь сани летом». Мы назвали этот цикл «Непридуманными историями», потому что, хотя название могло бы указывать на вымысел, каждая из этих историй является правдивой. Они касаются конкретных людей, собранных в один образ – Надежду Ахматову, которая является одной из героинь книги. Кто вообще такая Надежда Ахматова? Это один человек? Что мы можем раскрыть о ней? Наверное, далеко не всё.
Хотелось бы рассказать гораздо больше. Я знаю, что Надежда Ахматова соавтор этой книги, она – одна из сюжетных линий «Готовь сани летом». Наши разговоры, контакты, переписка… собственно, это очень странно. В 90-е я не знал и не мог себе представить, что окажусь в ситуации, когда не смогу рассказывать такие вещи. А теперь, разговаривая с тобой, думаю, насколько я вообще могу говорить о том, каким образом у нас происходит общение. Это – во-первых. А во-вторых, к сожалению, я не могу также сказать, это один человек или несколько, из соображений безопасности этой героини. Столь разные миры в этой России снова предстали перед нами.
Я помню, что раньше, когда говорили о России, говорили о тени Советского Союза, об опасности. Мы знали, что там убивают журналистов. Самым громким делом, о котором услышали в Польше, была, конечно, Анна Политковская. Её знали, говорили о том, как её ликвидировали. Но это казалось чем-то, что касается только журналистов. Тех, кто выходит «на линию огня», то есть напрямую угрожает власти. Русские до какого-то времени думали, что существует такой «договор»: если не будешь высовываться – всё будет в порядке. В фильме «Счастье моё» есть герой, который говорит: «Я же тебе говорил, не высовывайся». И пока ты не высовываешься – всё в порядке. Но внезапно оказалось, что «высовываться» может означать всё что угодно.
Например, для Надежды Ахматовой – уже сам факт того, что она со мной разговаривает. Это уже считается «высовыванием», за которое можно угодить в тюрьму. Не говоря уже о том, что если ты выходишь с цветком и хочешь положить его в знак протеста против агрессии в отношении Украины, даже если ты этого не скажешь вслух – за это тебя так же могут посадить. Более того, мы уже знаем, хотя бы на примере Навального, что не так важно, какой приговор тебе вынесут – 10 лет или 2. Даже если нет доказательств отравления, достаточно, что тебя посадят в карцер, будут держать в холоде и голоде, выпустят на один день, а потом снова закроют – и они могут тебя «добить» за месяц или два. В такой реальности мы теперь живём. Я помню, что даже не только в 90-е, но и в двухтысячные, а на самом деле уже после 2012–2014 годов, было видно, что всё становится хуже. В 2016-м в России уже всё было «подчищено». Но раньше я себе говорил: «Не преувеличивай, это же не Беларусь». Потому что про Беларусь мы знали: там репрессии жёсткие.
Даже агрессия 2014 года против Украины ещё не стала для тебя тревожным сигналом?
Тогда уже было понятно, что возврата к той реальности больше нет. Я упомянул 2016 год, потому что был в России в 2014-м, именно в тот момент, когда произошла эта агрессия. Я тогда находился в Петербурге и, конечно, уже увидел, что это совершенно другая страна. В том смысле, что я столкнулся с горячкой «крымнашизма». Раньше я этого не знал. Думаю, то была не проблема моего нераспознавания или, не знаю, «очарования» Россией. Сами россияне были этим шокированы.
На фото: Виссарион и его последователи. Фото: Мачей Скавиньский.
Что именно тогда освободилось в людях?
Это, конечно, не только у россиян было – такая военная, колониальная горячка. У нас, у поляков, нет в такой степени привитого колониализма. А вот эта военная горячка, это чувство приключения и удовольствия от того, что ты у кого-то что-то отбираешь, и это так легко. И что можно будет туда ездить отдыхать. Это шокировало часть журналистов и элиты. Люди писали, что они буквально кричат от бессилия. Помню, я тогда написал текст «Здравствуй, брат-писатель». О тех российских интеллектуалах, которые вдруг почувствовали себя пятой колонной и в одиночестве. Тогда ещё они видели друг друга. А потом оказалось, что ты уже в этом один, что совсем не знаешь, кто еще думает так же как ты, потому что об этом уже нет возможности говорить.
Я упомянул 2016 год потому, что тогда, когда приехал в Сибирь, мне сказали: «Вы понимаете, что вы уже в совершенно другой стране? Вы понимаете, что за вами следят? Вы понимаете, что мы сразу должны были написать рапорт, потому что в прошлый раз его отправили слишком поздно, и ректор заплатил за это из собственного кармана?» То есть рапорт для спецслужб. Это были вещи, которых я раньше в России вообще не встречал. То, что спецслужбы есть и что они интересуются иностранцами, – это мы понимали, это был своего рода «биотоп». Но то, что возникает такая тень, даже больше, чем тень, – что это тяжело и душно, что это нечто, что раньше казалось лишь тенью Советского Союза, травмой прошлого, живущей в людях, – и вдруг оказалось, что это вполне реально и осязаемо. Что ты в это погружён, в чём вязнешь, из чего не вырваться … Это всё стало происходить после 2014 года.
Разумеется, вся эта последовательность началась ещё в 2012 году – протесты на Болотной площади, которые оказались гораздо меньше, чем могли бы быть. 2013 год – статистика показывает резкий рост национализма в России. 2014 год – Крым, потом Донбасс, а затем уже спираль. И это, собственно, то, что есть сейчас, потому что я всё это видел в России уже в 2016-м, только нынешние нарративы стали ещё жёстче и сильнее. Уже тогда настал момент, когда стало ясно: пути назад нет.
Помню, тогда в Москве знакомый вывел меня на один из проспектов, в сквер, и сказал: «Слушай, хочу тебе кое-что показать». Он показал мне выставку архивных фотографий: красивые поля пшеницы, тракторы. И сказал: «Посмотри, что происходит». Это были снимки времён сталинизма, рассказывавшие о том, какая прекрасная была Россия при Сталине. И вот ты гуляешь по этим скверам и бульварам и смотришь на такую вот глорификацию великого, чудесного Советского Союза времён Большого террора.
Поля пшеницы, а в Украине и других странах, оказавшихся под сапогом Сталина, – Голодомор и смерть миллионов людей.
Именно так. Абсурдная ситуация.
Польша в 1999 году вступает в НАТО. Ты пишешь об этом в своей книге «Готовь сани летом». Казалось бы, Советского Союза нет уже почти десять лет, казалось бы, россияне должны были быть «tabula rasa», чистым листом. Но если смотреть на это с перспективы 2025 года, то видно, что на тебя они были немного обижены. Такие разочарованные, что Варшава как будто предала их чувство славянского братства. Это ведь тоже был сигнал тревоги, что мир тоталитаризма окончательно не ушёл, верно?
Да, конечно. Я эти вещи видел с самого начала, только тогда думал, что есть шанс, что это пройдёт. Что это просто еще сидит в людях. К тому же я пишу в начале книги, что это было время, когда Путин занимал уже высокую должность, будучи никому не известным, и вот-вот должен был прийти к власти. Но меня это тогда особенно не интересовало, потому что я больше пытался понять, в каком мире вообще нахожусь. А это был мир, в котором всё вокруг рушилось.
Помню, что перед тем, как поехать в «Зону» виссарионовцев, я делал репортаж «Радио-картошка» о том, что город пустой, потому что все уехали копать картошку. Оказалось, что «картошка» стала таким паролем: стоило мне выйти с микрофоном, и все начинали рассказывать истории, в детском саду пели песни, в картинной галерее женщина побежала за гитарой и начала петь и читать стихи, говоря, что осень – это пора любви, а не весна, потому что когда у тебя полные кладовые, тогда и приходит время любить. Директор луна-парка говорил: «Вот увидите, мы из этого выберемся. Когда-нибудь у нас будет картошка в супермаркетах, и она будет вымытая, и можно будет купить аккуратные красивые картофелины». Ну вот в супермаркетах она появилась, но тогда казалось, что удастся выйти не только из нищеты, но и из страха.
А то, о чём ты спросил, – геополитика. Действительно, было это чувство обиды на то, что так много народов оказались «неблагодарными». Что Советский Союз им так помогал, а мы теперь что? Конечно, не все мне об этом говорили, но такие голоса я слышал неоднократно. В книге я пишу о главном редакторе газеты «Советская Хакасия», которая сказала: «Что же вы натворили? Ведь мы же вам так помогали. Даже наши войска у вас были и вас охраняли. Ну скажите, разве мы не славяне? Разве мы не братья? Разве мы не должны дружить?». А на следующий день вышла статья, в которой все эти слова, что говорила она, были вложены уже в мои уста.
Механизмы работы российских СМИ оставались в точности такими же, как в Советском Союзе, то есть за десять лет в плане свободы слова особенно мало что изменилось. Это был еще один тревожный сигнал.
Потом в России произошло «зачистка поля», и теперь там остались только такие журналисты. В конце 90-х этого не было. Тогда в России действительно работали прекрасные журналисты, Россия на самом деле имела великолепных журналистов. Я встречал людей, например, из «Советской Хакасии», а также покупал журнал «Огонёк», который в те годы был по-настоящему замечательным и, пожалуй, переживал свой лучший период. Тогда выходил «Newsweek» или «Итоги» совместно с «Newsweek». Было множество интересных проектов. Кстати, свою первую филологическую диссертацию я написал именно об «Огоньке» 90-х. Репортажному письму я тоже учился у русских, то есть у них перенял определённую литературную свободу. Это действительно так и было. Были и те, кто не мог простить нам «неблагодарности», но были и люди, которые относились ко мне с большим интересом, ведь иностранцев тогда было очень мало. Куда б я ни заходил, каждая редакция была открыта. Я мог свободно войти в правительственное здание в Хакасии, что сейчас в Российской Федерации просто немыслимо, и встретиться там с министром иностранных дел или с советником президента. Все эти места были доступны, а люди проявляли любопытство, даже если потом некоторые пытались как-то использовать меня. Но то было такое время.
Люди вообще намного больше тогда общались – разговаривали даже в поезде Транссиба о разных странностях и удивительных вещах. Потом оказалось, что везде можно встретить разговоры о религии или рассказы о каких-то видениях – кто-то видел Христа, кто-то Богородицу на озере, кто-то выходил из тела и летал в астральном измерении – вся эта странная эзотерика... теперь, после принятия «пакета Яровой», такие вещи запрещены. Если у тебя нет соответствующего сертификата, это может быть признано религиозной агитацией. Так что это был просто мир, которого больше не существует. Тогда в России царило ощущение «всё, везде и сразу». Это, конечно, имело свою привлекательность. Я же пытался уйти от советской тени, потому что она всё время нависала. Когда речь заходила о секте виссарионовцев, россияне говорили мне: «Разве ты не видишь, что всё это очень похоже на… что он сам по себе очень советский?». Но я пытался идти другим путём, поскольку этот казался чересчур очевидным. Мне хотелось понять, что есть что-то ещё, кроме этого.
На фото: Виссарион и его последователи. Фото: Филип Лепкович.
Я хотел бы перейти к этой религии, к самому Виссариону, потому что, с одной стороны, как ты уже сказал, ощущался ничем не сдерживаемый дух свободы. Возникали – наверное, как грибы после дождя – новые религии, секты, которые должны были стать своего рода пластырем на пустоту, образовавшуюся после падения империи. Ведь в СССР духовности не было, и вдруг появилась возможность наконец во что-то верить. Это было своего рода попыткой залечить рану, возникшую после распада Советского Союза. Но, с другой стороны, ведь такие духовные сообщества создавали люди из старой системы. И Виссарион, то есть Сергей Анатольевич Тороп, прежде чем стал Христом и Спасителем, прежде чем появился «Новейший Завет», был милиционером и испытал просветление в троллейбусе. Его близким соратником был полковник спецслужб, который уже тогда понимал, что их цель – общая миссия, комсомольское строительство нового порядка, нового мира, то есть, по сути, та же самая идея, что вдохновляла когда-то Ленина. Хочется сказать: всё ради рая, который должна создать на земле именно Россия, с той лишь небольшой поправкой, что происходить это должно было не в Москве, а в Новом Иерусалиме, Новом Риме, Новом Константинополе. Где-то между Петропавловкой, Черемшанкой, Гуляевками и Жаровском, в глухой тайге.
Это был такой момент, когда они представляли себе, что создают «Зону». В книге я перевожу это как «Strefa», чтобы читатель мог в этот мир поверить, чтобы он не казался чужим, а становился своим. Я хотел, чтобы, въезжая в эту реальность и погружаясь в неё, ты почувствовал то же самое волнение, которое испытывали они, создавая этот мир. В этом и заключается специфика: с одной стороны, всё выглядело продолжением Советского Союза, но с другой – казалось им чем-то совершенно новым. Они были уверены, что начинают всё заново и что на этот раз у них получится.
Конечно, это были очень разные люди, и для каждого утопия означала нечто своё. Для одних – строительство нового Советского Союза, для других – нового мира, потому что Христос пришёл снова, чтобы его услышали. Основой была идея мира без войн, пацифизм, полное отсутствие насилия. Детей учили чувствовать боль даже от самого слова «война». Из литературы убирались все сцены насилия. В истории не упоминались войны и революции. Если ученик спрашивал, что произошло в 1789 году, ему отвечали: «одни господа отрывали другим пуговицы». Это была наивная утопия, но именно так они представляли себе тот мир.
Каков результат сегодня – мы знаем. Поэтому мне было особенно интересно, что стало с виссарионовцами. Тогда они верили, что всё получится, но репрессии и цензура вернулись очень быстро, буквально за несколько лет. Для меня это было неожиданностью. Сначала это было не так заметно, больше напоминало коллективные исповеди, что-то вроде самокритики. В фильме «Сибирский проводник», который я делал вместе с коллегами, один из главных героев рассказывает, как всё прекрасно устроено в Зоне. На это знакомые отвечают: «Мы это знаем. Это колхоз. Мы это уже проходили». А он: «Да, мы делаем это ещё раз». Они говорят: «Но ведь этот мир, который ты создал, искусственный, это иллюзия». Он отвечает: «Учитель говорит, что создаёт нам искусственный мир, потому что так быстрее можно проработать определённые вещи и изменить собственную психику». И люди соглашались на это, отдавали свою психику и свободу тому, кто называл себя «инженером душ». В этом смысле то, что произошло позже – что эта Зона слилась с более широкой зоной, с тем, чем стала Россия, с «русским миром», – не должно удивлять.
Сегодня, с точки зрения 17 сентября 2025 года, можно сказать, что, возможно, и пацифизм, именно этот отказ от войн, тоже был одним из инструментов пропаганды. Он усыплял нашу бдительность, заставлял поверить в «мирные дивиденды», которые Соединённые Штаты якобы всегда будут нам выплачивать.
Да, это очень и очень важно. Тебе я даже не должен этого объяснять, потому что ты сам живёшь в этом мире и как журналист можешь рассказывать, что война делает с нами, с людьми, сколько в ней мрака и какую тревожную сторону нашей природы она показывает. Я, безусловно, против любого прославления войны, против представления её как чего-то героического или увлекательного – как мужского приключения, где мы сможем себя проявить. Это полная чушь, страшная ложь. Всё совсем не так. Мы знаем, что агрессором является Россия, но, когда доходит до конкретных людей, особенно до мирных жителей, с которыми мы разговариваем, внезапно видим, что это часто семьи, разделённые надвое. Кто-то звонит тебе из Москвы и говорит: «Ты не понимаешь, мы вас освобождаем, мы вам помогаем, скоро всё будет хорошо». А когда слышит в ответ: «Но ведь вы обстреливаете нас и моего внука», – отвечает на это: «Нет, это неправда».
На уровне отдельных людей ситуация трудно представима, но на уровне общества всё ясно. Самая страшная, тёмная сторона России, того, что стало «русским миром», проявилась, и это уже необратимо. Та реальность, или шанс на другую реальность, которую я когда-то пытался построить, разрушена и недостижима. Её не вернуть, вероятно, на протяжении нескольких поколений.