Отрывок из публикации:
Арден Аркман «Сейчас не средневековье, а мы не крепостные». Жители неоккупированной части Донецкой области — о территориальных требованиях Путина // The Insider. 28.10.2025 https://theins.ru/confession/286054
(содержание беседы с Николаем Карпицким записал для статьи Арден Аркман)
Я из Сибири, из Томска, где закончил философский факультет университета, преподавал, защищал права верующих, которые подвергались репрессиям. Часто ездил в Украину, исследовал местные религиозные общины. В 2014 году я осудил действия российской армии: открыто высказывался в томских СМИ.
Из-за этой позиции и поездок в Украину вуз отказался продлевать со мной контракт, и дальше оставаться в России уже не было смысла. Так в 2015 году я переехал в Харьков, где местное отделение кришнаитов помогло мне найти работу преподавателя в Луганском национальном университете, который уехал из-за войны.
Я ездил по линии фронта на Донбассе, писал публицистику о том, как во время боевых действий живут христиане. В Авдеевке вместе с другими волонтерами на велосипеде развозил еду пенсионерам. И среди нас, и среди местных жителей были люди и с проукраинскими, и с пророссийскими взглядами, но конфликтов не возникало.
Только единожды возникли проблемы, связанные с российским гражданством. В 2015 году на выезде из Авдеевки меня задержали на блокпосту — тогда у военных была директива останавливать всех, кто с российским паспортом. Вызвали антитеррористическую группу, которая увезла меня побеседовать о взглядах, что мне как преподавателю даже было интересно. В итоге сотрудники сказали: „Больше военных не дразните“, — и отпустили, потом я спокойно ездил мимо этого блокпоста.
Славянск в 2014 году опустел: тогда из охваченных войной украинских городов все кто мог бежали. Люди боялись и обстрелов, и репрессий. У моей знакомой муж был дьяконом, „гиркинцы“ его забрали, пытали и расстреляли. В 2015-м жители возвращались, но из 110 тысяч сейчас здесь около половины.
Я переехал в Славянск в 2020 году, купил небольшой домик с помощью местной христианской общины и получил постоянный вид на жительство в Украине. До полномасштабной жили тихо: максимум раз в неделю жахало где-то. Пока не появились дроны — даже в восьми километрах от линии соприкосновения почти не слышны обстрелы, и чувствуешь себя спокойно, как в тылу. А с 2022 года фронт и по ощущениям, и фактически уже гораздо ближе.
Сейчас, когда бахает, никто не идет в укрытие — это бессмысленно. Тревога бывает по пять раз в день, а прилеты с ней могут не совпадать, потому что отследить и предупредить о каждом невозможно. Вчера мы тут под дронами сидели, сегодня я прочел, что один местный житель погиб. Когда во всем этом живешь, страшно очень, но со временем привыкаешь.
Пару месяцев назад здесь был взрыв в 500 или 800 метрах от меня, дом полностью разнесло. Я тогда шел на рынок, а люди вокруг будто не заметили, что произошло: спокойно ходили по улицам, работали, покупали продукты. Есть большая разница — систематично в город прилетает или эпизодически.
Вот сейчас Константиновку сносит систематично: там нет света, воды и газа, дом за домом разрушают дроны и ракеты. Когда даже коммунальные и ремонтные службы не могут работать — это систематичное уничтожение. В Славянске всë оперативно восстанавливают после ударов, и люди смирились с тем, что к каждому может прилететь, что это такая русская рулетка. Я принял решение оставаться до последнего момента, но если совсем
С начала полномасштабной цены выросли раза вдвое-вчетверо в зависимости от товара. Разнообразия продуктов стало меньше, но голода здесь никогда не будет, потому что Украина — это житница. Если по всей стране начнется большая война — люди будут жить на каше, но все равно будут жить.
Мои гражданство или национальность даже после начала полномасштабной войны здесь никого не интересовали. На паспорт никто не смотрит, все смотрят на убеждения. Все знают, что украинцы ругают россиян, но между собой они еще сильнее ругаются.
Из-за войны сложилась острая политическая культура: любой вопрос воспринимается как вопрос жизни и смерти. Даже в религиозных общинах — у кришнаитов, христиан — идут дискуссии: занимать позицию пацифистскую или радикально патриотическую, поддерживать фронт или отстраняться и заниматься духовными делами, активно высказываться или выдерживать нейтралитет. Но все едины в проукраинской позиции, а пророссийской ни у кого нет. И пацифистская позиция, традиционная для кришнаитов, тоже проукраинская: все хотят, чтобы Украина победила, и критикуют российских кришнаитов за другой „пацифизм“, пророссийский.
Это естественно, что основную вину здесь возлагают на россиян: они нас бомбят. Но иногда проецируют и на местную власть: почему не позаботились, почему укрытий не хватает, нет ли здесь коррупции и так далее. Россия воспринимается как агрессор, и все понимают, что россияне хотят их убить. Потому невозможны никакие мирные соглашения, как и невозможна будет жизнь под оккупацией.
Даже с антивоенными россиянами у украинцев сейчас не складывается коммуникация. Я сам принимаю участие в каких-то дискуссиях, но именно наравне, как и любой другой украинец, и на украинском, и на русском языке без каких-либо проблем. И я слышу, что здесь никто не верит в диалог или сотрудничество с россиянами.
В 2022 году украинцы наивно представляли, что можно объяснить россиянам происходящее — и те поймут, поддержат. Но вскоре стало понятно: никого невозможно переубедить. И как отрезало, „умерла так умерла“ — даже у меня с единомышленниками в России не складывается общение.
Кто-то заявляет: „Я поддерживаю Украину, украинцы наши союзники, мы одним фронтом сейчас будем переубеждать других россиян, чтобы они не ехали на фронт, давайте искать точки соприкосновения…“ А украинцы ему ответят: „Это ваши проблемы, мы тут живем под бомбами, защищаем страну, а вы хотите, чтобы мы принимали участие в деятельности какой-то. Внутренняя борьба против Путина — это ваша ответственность, а мы тут боремся за выживание“.
Зависит и от человека: если кто-то говорит от имени россиян и берет ответственность за всë, что творит Россия, или если говорит от себя — с ним будут беседовать. А когда кто-то говорит от имени гипотетических „россиян, которые против Путина“ — на такое сразу до свидания.
Передача наших земель в ходе каких-то соглашений абсолютно нереальна, непредставима даже. Я сам не буду жить в оккупации, и никто не захочет. Сейчас не средневековье, чтобы людей как крепостных крестьян передавали от одного государства другому.
Во-первых, в Украине и России распространено заблуждение, что восток тут весь пророссийский, а запад проукраинский, но это неправда. Действительно, многие в Луганской и Донецкой областях голосовали формально за пророссийские партии. Но самой российской идентичности тут нет: есть либо украинская, либо постсоветская.
Люди тут считали себя местными, потому что представление об Украине еще не сформировалось, — оно формируется сейчас. Голосовавшие, например, за „Партию регионов“ не хотели в Россию и не считали себя россиянами: они хотели компромисс, мирную жизнь, открытые границы, как в их советском прошлом.
И на Донбассе таких было больше половины. На их мечтах пророссийские политики спекулировали и выдавали это за пророссийские настроения. Надо иметь в виду, что в Украине нет централизованной пропаганды, которая есть в России, поэтому здесь полная анархия в плане информации, в политике сложно разобраться. Каждый блогер, каждая партия, каждый лидер — сам себе пропагандист. Люди привыкли голосовать за местных политиков, не задумываясь об их „пророссийской“ направленности. И в принципе в российской пропаганде много ностальгии по Советскому Союзу. Видимо, она влияет порой и на некоторых молодых: они не жили при Советском Союзе, а им хочется туда, потому что им рисуют его как райский мир. Но и они не хотят быть частью современной России.
Есть люди политически малограмотные. В Авдеевке как-то привезли еду одной пенсионерке, старушке, к которой прямо на балкон „град“ прилетел. Квартира после пожара, а в ней иконы стоят, и среди них — портрет Януковича. Бабушка сказала, что при нем было спокойно, при нем можно было жить. Другой человек скрывался от мобилизации, прятался и был уверен, что, когда придут россияне, ему дадут квартиру в Донецке, дадут работу. Еще в одном доме пожилой мужчина говорил, что „неизвестно и непонятно, кто по нам стрелял“.
Такие люди не объединяются и не могут выступать политическим субъектом, который требовал бы независимости. Всë больше людей в Славянске осознают себя украинцами, особенно молодые — и они прекрасно знают украинский язык, в отличие от старшего поколения. Да и пожилые уже осознают, что живут в Украине и что это не только их местная территория, но и украинская территория.
В 2015 году половина жителей говорила: „Нам все равно, какая власть, мы при любой жить будем“, — но сейчас никто тут не захочет отдавать никакие территории ни при каких условиях. Если вы спросите: „Вы согласны перейти в Россию, чтобы эти регионы передали в России?“ — подавляющее большинство сказало бы: ни в коем случае. Даже в обмен на мир.
Когда на Донбассе был референдум, действительно пришло много людей, желающих проголосовать. Это психологическая реакция. Люди почувствовали полную беспомощность: они видят происходящее, они его не контролируют, они боятся за будущее. И референдум создавал иллюзию, что, голосуя, они могут на что-то влиять. Так сработал компенсирующий механизм.
Я считаю, что в будущем применение обеими сторонами искусственного интеллекта повлияет на ход боевых действий. Фронт заморозится, и мы утратим тыл: вся территория и России, и Украины будет зоной боевых действий. Из-за дронов нигде не будет спокойного места, к сожалению. Но если бы не дроновая революция, ситуация здесь была бы гораздо хуже, потому что шла война на истощение и вела она к проигрышу Украины. Сейчас шансы выровнялись, технологии симметрично развиваются: то, что мы видим в Славянске, в Киеве, будет происходить по всей территории России. Никто ни в Украине, ни в России не будет чувствовать себя в безопасности.