Источник: PostPravda.info. 12.01.2026.
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/novosti-s-fronta/life-in-occupied-kherson-rus/
URL: https://postpravda.info/ru/pravda/novosti-s-fronta/life-in-occupied-kherson-rus/
О жизни в оккупации я поговорил с Виталием – он известен в соцсетях под ником «Vital Ustas». До войны работал в милиции, потом в полиции. Вышел на пенсию и занимался скаутским движением. Сейчас на пенсии. Оккупацию пережил в Херсоне в микрорайоне Корабел на Карантинном острове.
Российская оккупация – страшнее только смерть
Когда началось полномасштабное вторжение, больше всего я боялся не обстрелов, а самой оккупации. Порой надолго пропадало электричество, а вместе с ним – связь с внешним миром, ты не знаешь, что сейчас происходит рядом с тобой на фронте. В голове лишь одна мысль – только бы не попасть под оккупацию. После освобождения Изюма и Херсона я понял, что реальность оказалась намного страшнее моих самых мрачных фантазий. В беседе жительница Херсона сказала мне, что российская оккупация – это состояние абсолютного бесправия, страшнее может быть только смерть.
Российская оккупация – это не просто смена власти. Это превращение человека в вещь, с которой можно делать всё что угодно. От оккупации невозможно спрятаться или просто пересидеть её дома. Оккупанты придут в твой дом и будут решать, жить тебе или нет, и это решение может зависеть от настроения пьяных солдат. Помимо этого оккупанты целенаправленно охотятся на тех, кто в свободной Украине открыто выражал свои взгляды или демонстрировал украинскую идентичность.
Бесправие
Виталий из Херсона (Vital Ustas) рассказывает о повседневной жизни в оккупированном городе.
– В первые дни оккупации мы были в шоке. Два-три дня – и они уже здесь: флаги, техника ездит по городу. Мы думали, что будет какая-то оборона… Как они в первый же день оказались в Каховке?!
– Это было ещё в самом начале. Подъезжает бронемашина к матери с сыном, которые просто шли по улице, военный наводит на них пулемёт и молчит. – Мне она потом сама об этом рассказала. – Улица пустая. Мать стоит, не знает, что делать: идти или не идти. Стоят, дрожат. Наконец сын говорит: «Ну, пошли, мама». – «Пошли».
Право на жизнь – как воздух: пока оно есть, ты его не замечаешь.
– Без документов ты – кусок мяса, – говорит Виталий. – Бандитские девяностые по сравнению с этим – детская сказка.
Как и Виталий, я тоже помню правовой произвол и преступность начала 1990-х, но даже тогда я точно знал, что считаюсь человеком независимо от того, был ли при мне паспорт или остался дома. Но в оккупации даже документы при себе ничего не гарантируют – даже если с ними всё в порядке.
– Выходишь из дома и не знаешь, вернёшься ли обратно, – рассказывает Виталий. – Не знаешь, где окажешься вечером: в подвале или тебя расстреляют на блокпосту.
В качестве примера Виталий вспоминает историю селян, которые регулярно возили в город молоко, и потому их уже хорошо знали на блокпосту.
– Что вы нас каждый раз шмонаете? Кого ищете? – спрашивают они.
– Нациков ищем.
– И сколько вы тут уже наловили?
–Да мы с ними не разговариваем. Если что-то заметим – стреляем наповал. Нам комбат сказал: «Увидите что-то непонятное, чтобы не было никакого сопротивления, можете валить наповал».
О том, чтобы в самом городе на блокпосту кого-то расстреляли, Виталий не слышал, а вот в пригороде такое случалось запросто. В городе на блокпостах чаще стояла Росгвардия – там ещё могли «подумать», прежде чем стрелять, зато по малейшему подозрению задерживали и отправляли «на подвал».
На блокпосту
– Я жил в микрорайоне Корабел, – продолжает Виталий. – Это островная часть Херсона. Там судостроительный завод, оттуда стреляли по Николаеву. Наш район отделили от остального Херсона блокпостом. С острова в город и обратно приходилось ездить только через него – пробки были жуткие.
– Пересекаешь блокпост – все напряжены, как струны. Проехали – общий вздох облегчения. В городе блокпосты в основном стояли на выездах: дороги перекрывали полностью. Но внутри города время от времени появлялись мобильные блокпосты – неожиданно перекрывали улицу на два-три часа, выставляли пулемёт и начинали проверять все машины: документы, багаж.
– Телефоны приходилось «вычищать»: их проверяли на блокпостах. Смотрели всё подряд, это занимало много времени – маршрутки стояли и ждали. Иногда появлялись эфэсбэшники: с помощью специальной аппаратуры они проверяли активность телефона за последние полгода. Если находили что-то подозрительное – человека забирали. Некоторые потом пропадали бесследно. В Белозёрке, например, так забрали мужчину, а позже его мёртвым со следами пыток выбросили под домом.
– Пересекаем блокпост между нашим районом и остальным Херсоном – и сразу: «Всем мужчинам выйти! Документы! Раздеться до пояса!» Проверяли татуировки. Зэковские наколки они знали, а если находили украинскую символику или что-то похожее на руны – забирали сразу. А дальше – пытки. Поэтому те, у кого были татуировки, старались вообще не выходить из дома.
Ещё один случай Виталий пересказывает со слов матери двух сыновей. Старшему – 22 года, младшему, с синдромом Дауна, – 18. Старший повёз младшего в больницу. На блокпосту военные проверили телефон и увидели переписку на украинском языке: знакомые из Киева писали ему в Telegram.
«Украинский язык?! Ах ты ж тварь!» – кричат и вытаскивают его из маршрутки. Маршрутка стоит, пассажиры смотрят, как избивают молодого парня. В конце концов военные решили забрать его, но пассажиры начали уговаривать – просили разрешить старшему брату сопровождать младшего в больницу. Только поэтому парня отпустили, но записали его данные и предупредили: если ещё раз увидят переписку на украинском – ему конец.
Избить могли просто за то, что сказал «не то» слово или «не так» посмотрел. Виталий привел пример с 65-летним мужчиной в маршрутке, который лишь огрызнулся, когда к нему приставали военные. Его вытащили наружу, били ногами и прикладами на глазах у всех пассажиров, а потом бросили на обочине. Бывало, что таким же образом вытаскивали и женщин.
Террор
Виталий рассказывает, что оккупация – это постоянное ожидание чего-то страшного.
– Просыпаешься утром – и сразу новости. То объявляют какую-то «мобилизацию»: всех мужчин – на военный учёт. То паспортизацию. То гривню отменяют. То кого-то ищут. То обходы по домам. То из магазинов забирают терминалы. Мы расплачивались банковскими картами – это страшно раздражало рашистов. К августу терминалы изъяли из ряда магазинов, хотя не везде. Самое страшное – ты полностью бесправен. Нет никакой защиты, никакой гарантии, что тебя не заберут просто потому, что ты не понравился.
– Иногда, чтобы запугать, оккупанты сами выкладывали видео пыток. В самом начале у них кто-то украл машину. Они нашли этого человека и выложили видео, как пытали его током – прикрепив провода к ушам. Боль адская: мозги будто свариваются.
«Квартирный обход» – так назывались плановые обыски квартир мирных жителей, про которые рассказывает Виталий:
– Стук в дверь, первый вопрос: «Кто в квартире?» Проверяли личности, обыскивали всё, не оставляя без внимания ни одной мелочи. Весь Херсон они обшмонать не успели, а в сёлах знаю дома, которые обыскивали по несколько раз.
– Постоянно было слышно, что люди пропадали. – говорит Виталий, – Однажды молодёжь вышла погулять после начала комендантского часа – домой не вернулись. Мать утром стоит на пороге РОВД: «Где мой сын?» – «А мы не знаем». Его могли отправить копать окопы или сделать что-то ещё хуже. Бывало, что люди не возвращались вовсе. До сих пор неизвестно, сколько человек пропало без вести. Точно посчитать невозможно – люди исчезали просто так.
– Шла охота на участников АТО (антитеррористической операции на Востоке Украины) и членов территориальной обороны. У рашистов были списки – возможно, их передали предатели. Так был похищен заместитель командира батальона теробороны. Через два дня его тело со следами пыток нашли в Днепре.
Протесты
Угроза оккупации страшнее обстрелов – именно так я чувствовал это во время обстрелов в прифронтовом Славянске. Поэтому я был впечатлен, как жители Херсона, у которых оккупанты пытались отнять даже право на жизнь, выходили протестовать под дулами пулемётов.
5 марта на площади Свободы состоялся первый массовый митинг жителей Херсона с украинскими флагами и лозунгами «Херсон – это Украина» и «Русские, уходите домой». Военные открыли предупредительный огонь, однако митинг не прекратился. С этого момента протесты в Херсоне стали ежедневными.
В следующие два дня люди выходили на акции протеста и в других городах Херсонской области – Новой Каховке, Голой Пристани и Олешках. 6 марта в Новой Каховке военные применили оружие против протестующих, ранив пятерых человек. 13 марта в Херсоне прошла самая масштабная акция – в ней приняли участие около 10 тысяч херсонцев.
С 19 марта в Херсоне началась эскалация насилия в отношении протестующих. Оккупанты перешли от тактики запугивания к прямому насилию: жёстким задержаниям и избиениям, применению светошумовых гранат и слезоточивого газа. В апреле протесты приобрели фрагментарный, децентрализованный характер, сместившись в сторону кратковременных собраний и символических акций.
Последняя массовая акция протеста против российской оккупации в Херсоне прошла 27 апреля. Движение «Жёлтая ленточка» организовало мирное шествие под лозунгом «Херсон – это Украина», в котором приняли участие около 500 человек. Во время жестокого разгона некоторые участники получили ранения.
Всё это я знал из социальных сетей – со стороны, поэтому попросил Виталия рассказать, что он чувствовал как очевидец.
– Рашисты изначально рассчитывали на то, что здесь все поголовно будут за Россию. А тут люди враждебные, напряжённые. Заходит росгвардеец в маршрутку и спрашивает: «Что вы все такие надутые?» А все молчат – знают, что всё равно ничего сказать нельзя. Скажешь слово – могут вытащить из маршрутки, а водителю сказать: «Езжай, мы его оставляем». Когда они увидели протесты, поняли, что здесь для них враждебная среда.
– Митинги начались 5 марта. Сначала оккупанты просто наблюдали. Потом стали подходить ближе – полностью вооружённые, с автоматами, в масках, на технике. Люди стоят, кричат. Сначала собирались тысячи, потом всё меньше и меньше. Я был на митингах на второй неделе – было ужасно страшно. Велаcь видеосъёмка, летал дрон. Я боялся, что попаду в какую-нибудь базу, а потом за участие в митинге меня заберут. Примерно три недели митинги шли активно, а потом переместились с площади Свободы в сквер Шевченко. Там уже собирались восемь–девять человек у памятника.
– Охота шла за всеми, кто «засветился» в соцсетях и участвовал в протестах, – поясняет Виталий, отвечая на вопрос о рисках участия в митингах. – В первую очередь – за теми, кто был особенно активен в первый месяц оккупации. Одну мою знакомую заметили на митинге, а может быть, вычислили и по соцсетям. Позже её задержали и отвели в подвал. Там перед ней положили на стол раздетого парня, и трое военных его насиловали. После этого ей сказали: «Ещё раз заметим тебя на митингах или блокпостах – с тобой будет то же самое». С тех пор она сидела тихо как мышь до конца оккупации: никуда не ходила, всего боялась.
Коллаборанты
Оккупанты хотели управлять функционирующим городом, но для этого им были нужны специалисты в самых разных сферах. Виталий рассказывает:
– Когда они поняли, что город полностью под их контролем, начались фильтрационные меры. Сначала они рассчитывали, что люди сами пойдут работать на них и будут сдавать всех, кто за Украину. Такие находились, но их было недостаточно, чтобы быстро создать собственную систему управления. Тогда они начали целенаправленно разыскивать госслужащих и работников коммунальной сферы – любого уровня.
– Они решили воссоздать оркестр при драмтеатре. Это было примерно за два месяца до освобождения. Нашли дирижёра – Юрия Керпатенко – и говорят ему: «Давай, театр должен работать. Будешь работать на нас». Он отказался. Завязался разговор – слово за слово, и его застрелили прямо у него дома.
– В июле рашисты начали работать с детьми – в военизированном формате. В Херсоне они организовали первый кружок «Юнармии», нашли каких-то педагогов. Я боялся, что выйдут и на меня, потому что раньше занимался скаутским движением в Национальной скаутской организации Украины. К тому же до этого я работал в полиции.
– Если на улице я видел бывшего коллегу, то старался перейти на другую сторону, лишь бы не пересекаться. Я не знал, он «за нас» или «за них». А вдруг он прямо на улице скажет: «Пошли к нам, там нормальная зарплата», – а ты: «Нет, не хочу». И тут же последует вопрос: «А почему не хочешь?» Так они и давили на бывших госслужащих и коммунальщиков: «Давай к нам работать! …Почему не хочешь? …Принципиально? …Ах, ты за Украину!» А дальше могло быть что угодно: шантаж, подвал, пытки.
– В Херсоне был случай, хорошо известный в нашей полицейской среде. Уже вышедший на пенсию офицер полиции в звании майора пошёл работать на рашистов и пообещал им привести ещё и своего кума – Олега Худякова: «Мы кумовья, друзья, столько лет вместе работали. Он грамотный, он точно будет работать на вас». Но тот категорически отказался. Его три дня держали в подвале – что с ним там делали, неизвестно. В итоге он согласился сотрудничать, и его отпустили. Он вернулся домой и повесился.
– Мы опасались даже знакомых – были и такие, с кем дружили много лет, а потом вдруг выяснялось, что они рашисты до мозга костей: «Ура! Ура! Мы с Россией!» И чего от них ждать дальше – неизвестно.
– Знаю, например, преподавателя пения в училище культуры. Он никогда открыто не декларировал свою политическую позицию, но однажды к нему пришли знакомые и заявили: «Мы тебя сдадим». – «За что?» – «Ты же столько лет вёл уроки на украинском языке!» Этого оказалось достаточно, чтобы объявить человека «нацистом».
Связь с миром
– В апреле оборвался украинский интернет и мобильная связь, – рассказывает Виталий. – Оккупанты провели интернет из Крыма – с ограничениями, как в России. Мобильную связь перевели на какие-то специальные SIM-карты, на которых украинские номера были заблокированы, так что родственникам на подконтрольной Украине территории уже невозможно было позвонить.
– В марте-апреле люди массово выезжали через Николаев. У меня кум ехал в Александровку – это Херсонская область, – и ему пришлось пройти около двадцати блокпостов. На одних были трезвые, на других – пьяные, но шмонали везде. Тогда ещё на блокпостах не было реестров участников АТО, и многим удавалось проскочить – даже в мае ещё выезжали.
– В июне выехать было уже крайне сложно: огромные пробки перед блокпостами, машины досматривали по часу. Одна знакомая смогла выехать только на 27-й день. Люди по месяцу стояли в очередях, снимали жильё, чтобы переночевать. Иногда рашисты начинали стрелять – хотели напугать, чтобы люди разбежались, но никто не отступал.
Школы
– Во время оккупации с марта до середины мая школы не работали, – продолжил рассказ Виталий. – В конце мая – начале июня в Херсоне открылись около четырёх школ – по одной на район. Там директора пошли на сделку с оккупантами. Детей было мало, классы – неполные.
– Занятия шли недолго и прекратились, когда ВСУ начали наносить удары HIMARS по военным базам. Оккупационные власти стали заявлять, что в городе «опасно», хотя угрозы для школ не было: удары наносились очень точно по военным объектам, было уничтожено, в том числе, расположение росгвардии. Мы аплодировали, когда ВСУ били.
– После этого школы закрыли, а детей начали отправлять в «лагеря» – в Краснодарский край, в Крым, в Беларусь. Отправляли целыми классами, а потом их так и не вернули. Так дети либо остались в оккупации, либо оказались в России.
Херсон. Историческая справка
2 марта российские войска заняли Херсон. В сентябре Россия объявила о проведении так называемого «референдума» и 30 сентября подписала «договор о вхождении» Херсонской области в состав РФ. 11 ноября 2022 года город Херсон был освобождён от российских захватчиков после 256 дней оккупации. До оккупации население Херсона составляло около 279 тысяч человек, сейчас – примерно 60 тысяч.
В начале оккупации репрессии носили хаотический характер, и жертвами становились случайные люди. По мере упорядочивания репрессий начинается систематический поиск «неблагонадежных». За время оккупации Херсона репрессивная машина не успела завершить переход от массовых хаотичных репрессий к точечным систематическим преследованиям, подобных тем, что проводятся сейчас в России.
